Тимур вдруг поворачивается ко мне — резко, как будто вспомнил, что я здесь. Его губы двигаются, он говорит что-то, подходит ближе, садится на корточки передо мной, как в тот вечер на кухне. Я вижу беспокойство в его глазах — тёмных, напряжённых. Он берёт мою руку, сжимает. Тепло его пальцев пробивается сквозь онемение, и вдруг — звук возвращается. Тихо, как эхо: "...малыш, ты в порядке? Арина?"

Я моргаю. Киваю. Но внутри всё ещё вакуум. Шок не уходит сразу. Он оставляет след — как ожог.

— Арина?

— Что? — голос звучит более менее спокойно. Горжусь собой.

— Все будет хорошо, ты слышишь? Это ни чего не меняет.

Смотрю на него и вдруг понимаю. Нет. Это меняет все.

— Думаешь? — спрашиваю наконец, смотря ему прямо в глаза. При этом отмечаю, что голос не дрожит, сердце не колотится. Да и в принципе, чувствую себя... нормально.

— Арина...

— Тимур Рашидович, я вам верю. — выражение лица его меняется и он медленно встает. — Все будет хорошо. Верю. Все действительно хорошо складывается. Я уже поздравляла тебя Лер? — поворачиваюсь к ней, девушка тоже выглядит удивленной. — Поздравляю, правда от всего сердца. Уверена вы будите замечательными родителями.

— Что ты несешь? — Тимур цедит сквозь зубы.

Я не отвечаю. Просто улыбаюсь — холодно, профессионально, как улыбаются ординаторы, когда заведующий орёт за косяк. Поворачиваюсь к Лере, которая смотрит на меня расширенными глазами, губы приоткрыты в недоумении. Её рука инстинктивно ложится на живот — защитный жест, материнский.

— Мне пора на обход. Пациенты ждут, — говорю спокойно, голос не дрожит, хотя внутри всё — вакуум, пустота, где раньше было сердце. Останавливаюсь у двери, рука на ручке. Оборачиваюсь напоследок.

— Вы... вы оба заслуживаете счастья. Семья — это важно. Особенно для ребёнка.

Дверь закрывается за мной с тихим щелчком.

Сложно ли мне было бросить Тимура? И да, и нет. Я его люблю, безумно люблю. Но я также люблю свою профессию, и я слишком много потратила сил и времени, чтобы всё взять и бросить из-за любви.

Профессия — это моя опора, мой якорь. Я ехала в Москву не только за ним, не только за "отцом", а за дипломом, за знаниями, за будущим, где я — Светлова Арина Сергеевна, хирург с именем, а не просто чья-то ошибка или любовница. Ребёнок Леры стал последней каплей. Не потому что я злюсь на неё — она пыталась спасти нас в кабинете главврача, взять удар на себя. Но реальность есть реальность: у него будет семья. А у меня? У меня будет операционная и пациенты. Я выбрала себя. И это было правильно.

Разговор вышел не лёгким. Он нашёл меня в раздевалке — смена уже закончилась, я собирала рюкзак, переодевалась в джинсы и свитер, планируя свалить к Машке. Соврала ей по телефону, что у меня трубу прорвало, а без горячей воды никак. Ну не к нему же в квартиру возвращаться?

Дверь распахнулась с грохотом, как после взрыва. Тимур ворвался, глаза дикие, лицо красное, жилы на шее взбугрились. "Все вон!" — рявкнул он ординаторам и медсёстрам, которые ещё болтались внутри. Они переглянулись, схватили вещи и испарились, как тараканы от света. Дверь хлопнула, и мы остались вдвоём.

Он кричал. Матерился много: "Ты с ума сошла, Арина? Какого хуя? Я же сказал — это ничего не меняет!"

Голос срывался на хрип, он ходил кругами, хватался за голову, потом за меня — пытался прижать, но я отстранилась. Руки у него дрожали, глаза горели яростью и болью.

Он импульсивный, эмоциональный, всегда такой — в операционной орёт, дома трахает.

Я же... я просто стояла у шкафчика, скрестив руки, и слушала. Не плакала, не спорила. Смотрела на него спокойно, как на пациента, который отрицает диагноз. Когда он выдохся — голос сел, кулаки разжались, — просто сказала: "На этом всё, Тимур Рашидович". Тихо, чётко, без соплей. Не хотела ничего объяснять, размусоливать — зачем? Он и так знал.

Тимур кивнул, развернулся и вышел.

Как по мне, вышло всё по-взрослому.

Через месяц я перевелась в другую больницу — в общую хирургию Семашко, на окраине, где пахнет не элитными стентами, а простыми грыжами и аппендицитами. Тимур препятствовать не стал: подписал документы, дал рекомендацию — золотую, с кучей похвал.

Новая больница — не дворец, но свой уют: заведующий-дед с седой бородой, который шутит про "сосудистых выскочек", команда без интриг, операции попроще, но объём бешеный.

Я снимаю студию в Южном Бутово — крохотную, с видом на панельки, но свою. Утром — кофе в термосе, метро до работы, вечером — конспекты и чай с Машкой по видео. Она почему то теперь звонит часто. Хотя подругами мы не были ни когда. Зато теперь и гуляем вместе, когда выходные совпадают, переписываемся и созваниваемся.

Лера писала разок: "Поздравляю с переводом. Если что — я здесь".

Не ответила. Пусть живут своей жизнью, а я своей.