Я сглотнула. Он прав. Конечно, прав. В хирургии такие романы — мина замедленного действия. Особенно когда один — заведующий, а вторая — ординаторша под его началом.

— Если мы не будем встречаться, то и... не застукает никто, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. Голос вышел ровнее, чем я ожидала, но внутри всё сжалось в комок.

Тимур замер. Рука, которая только что гладила мою ладонь, напряглась. Его глаза — тёмные, почти чёрные в полумраке машины — сузились, и я увидела, как в них вспыхивает злость. Настоящая, горячая, та самая, которую я видела в операционной, когда кто-то тупил на столе.

— Что ты сказала? — переспросил он низко, медленно, будто не верил своим ушам.

Я сглотнула, но не отвела взгляд.

— Я сказала... если мы остановимся. Пока. До конца ординатуры. Будем просто куратор и ординатор. Никаких встреч вне больницы.

Он отпустил мою ладонь — резко, как будто обжёгся.

— Два года? — переспросил он тихо, но в голосе уже кипело. — И что мне прикажешь делать два года? Дрочить в туалете?

Я замерла. Слова ударили грубо, в лоб, без смягчения.

Тимур смотрел на меня — глаза чёрные от злости, губы сжаты в тонкую линию, руки вцепились в руль так, что кожа на костяшках побелела. Он не шутил. Он был в ярости. Настоящей, животной.

— Тимур... — начала я, но голос дрогнул.

Резко, одним движением он нагнулся ко мне, свободной рукой схватил за подбородок — не больно, но властно, пальцы твёрдые, заставили повернуть лицо к нему. Его губы оказались в сантиметре от моих, дыхание горячее, прерывистое.

— То есть перевестись ты не хочешь, — прорычал он, голос низкий, вибрирующий от злости, — а бросить меня — так пожалуйста?

Я даже подумать не успела. Пальцы на моём подбородке чуть сжались, большой палец провёл по нижней губе — грубо, но так, что по телу пробежала дрожь.

А потом его рука скользнула ниже — медленно, собственнически. Он провёл ею вниз — по ключице, задержался на миг у выреза свитера, потом решительно скользнул под ткань, прямо на кожу.

Я ахнула. Рука легла на грудь — полностью, обхватила, сжала через тонкий бюстгальтер. Пальцы нашли сосок мгновенно, как будто знали дорогу наизусть, — круговыми движениями, то нежно, то сильнее, пока он не затвердел под ладонью. Я выгнулась инстинктивно, прижалась ближе.

— Ты правда думаешь, — шептал он мне в губы, не целуя, просто касаясь, дразня, — что я смогу два года смотреть на тебя и не трогать? Не чувствовать, как ты вздрагиваешь от моих рук?

Вторая рука легла мне на бедро. Сжала сильно, пальцы впились в ткань джинсов, потом поползли выше — по внутренней стороне, медленно, но настойчиво. Я почувствовала жар между ног, тело предательски отозвалось — стало влажно, горячо, ноги сами раздвинулись.

Он заметил. Конечно, заметил. Усмехнулся — злобно, хищно, и рука поднялась выше, легла между ног, прижала ладонью через джинсы. Я застонала — тихо, в его рот, потому что он наконец поцеловал. Жёстко. Глубоко. Язык ворвался сразу, без предупреждения, как наказание и как награда одновременно.

Его пальцы на груди сжимали сильнее, крутили сосок, пока не заболело приятно. А ладонь между ног начала двигаться — медленно, круговыми движениями, надавливая ровно туда, где я уже пульсировало от желания.

Джинсы были помехой, но даже через ткань это было невыносимо — жарко, остро, до дрожи в коленях.

— Скажи ещё раз, — прорычал он, отрываясь от губ на секунду, глаза в глаза, — что хочешь «остановиться». Скажи, и я сейчас же отпущу.

Я не смогла. Только выдохнула прерывисто, прижалась бёдрами к его руке, ища большего.

Он снова поцеловал. Рука между ног надавила сильнее, пальцы нашли нужную точку даже через джинсы, и я задрожала всем телом.

— Ты моя, — прошептал он в мой рот. — И два года без этого? Никогда. Слышишь? Никогда.

Я кивнула — отчаянно, цепляясь за его плечи.

Он отстранился первым.

— Домой. Сейчас.

Мы едва переступили порог его квартиры. Дверь за нами захлопнулась с громким щелчком, и Тимур не дал мне даже секунды на то, чтобы оглядеться — схватил за талию, развернул к себе и прижал спиной к стене. Руки его были везде: одна в моих волосах, сжимая в кулак, чтобы откинуть голову назад и углубить поцелуй, вторая — под свитером, грубо стягивая его вверх, обнажая кожу.

Я задыхалась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а тело... тело предавало меня с головой. Я хотела его — до дрожи, до боли внизу живота, где уже всё пульсировало от того, что было в машине. Его злость, его ревность, его доминирование — это пьянило, как вино, заставляло забыть обо всём: о больнице, о Лере, о том, что мы рискуем. Только он, только этот момент, когда его руки на мне, и я таю, как воск под пальцами.