В одной палате — женщина после тромбэктомии, нога в компрессионных чулках. Я как раз проверяла периферический пульс, когда она вдруг спросила:
— Доктор, ваша дочь? Очень похожи.
Я замерла. Пульс у неё под пальцами забился чаще — или это мой собственный?
Каверин, который стоял у окна и смотрел в карту, медленно повернулся. Посмотрел на меня. Долго. Секунды три, но показалось — вечность. Его глаза — мои глаза — сузились чуть-чуть. Не шок, не радость. Что-то... холодное. Как будто он только что сложил пазл и ему не нравится картинка.
— Нет, — сказал он пациентке спокойно. — Светлова, закончила?
— Да, — выдавила я, чувствуя, как щёки горят.
Мы вышли в коридор. Он шёл молча, я — следом, жуя губу до крови. "Вот оно. Сейчас скажет. 'Я знаю, кто ты. И я тебя ненавижу за это'". Сердце стучало в ушах. Но он ничего не сказал. Просто толкнул дверь в следующую палату.
Обход длился час. К концу я была выжата, как лимон. Ноги гудели, в голове — каша из мыслей.
Мы вернулись в ординаторскую. Он скинул карту на стол, налил себе кофе — опять из моей турки, зараза.
— Светлова, — сказал он, не глядя на меня. — Знания у тебя на уровне. Похвально. Но теория одно, практика другое. Завтра со мной в операционную. Ясно-понятно?
— Да
Он кивнул и ушёл, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно.
Я села на стул, уткнулась лбом в стол. Слёзы навернулись, но я смахнула их рукавом. Нет, Арина. Не реви. У тебя два года. Ты ему напомнишь. Заставишь посмотреть в глаза и сказать правду.
А пока... пока просто выживу. Под его ненавидящим взглядом.
Но внутри всё ныло: "Папа, почему ты даже не пытаешься меня узнать?"
Телефон на громкой, мама звонит по видео.
— Аришка, ты где пропадаешь? Я уже третий раз набираю! Как ты там, жива? Не голодаешь? У тебя лицо уставшее, ой, мамочки, что они с тобой делают…
— Мам, всё хорошо. Господи первый день, а ты истерику закатываешь, что через месяц будет? Я же тебе говорила, тут темп совсем другой.
— Я волнуюсь! Ты одна в этой Москве огромной, чужие люди, холодно ещё… Ты хоть ешь нормально?
— Ем. Всё правда нормально.
— Ну слава богу… А как коллектив? Не обижают? Начальник строгий?
Я закатываю глаза, падаю на диван, подтягиваю колени к груди.
— Коллектив… как везде в хирургии: кто-то нормальный, кто-то считает, что ординаторов надо жрать без соли. А начальник… да, строгий. Зато учиться у него можно много.
— А как фамилия-то у него? Верка спрашивает, хочет пробить его.
Я замираю. Чайник уже орёт, как раненый лось, а я сижу и смотрю в экран, будто там сейчас конец света покажут.
— Каверин, — выдаю наконец.
Тишина. Секунд пять. Потом мама вдруг… смеётся. Так заливисто, как в молодости смеялась, когда мы с ней старые фотографии смотрели.
— Ой, не могу! Каверин, говоришь? У меня в школе одноклассник был — Тимка Каверин! Красивый гаденыш был, все девчонки с класса по нему сохли.
Я молчу. В горле ком.
— А имя у твоего начальника есть? — спрашивает она уже спокойнее, но всё ещё с улыбкой.
Я закрываю глаза. В голове мат-перемат, достойный портового грузчика.
— Да, — выдавливаю. — Тимур Рашидович.
Мамин смех обрывается мгновенно.
— О, так это он?
Я слышу, как у неё дыхание перехватывает.
— Арина?
Я кусаю губу до крови.
— Что?
— Это же мой одноклассник? Как он? То есть, женат? — она запинается, видно что волнуется.
— Я то откуда знаю мам. Но если хочешь спрошу...
— Нет. Не надо. Я просто... просто учись хорошо?
Киваю.
— Ариш, ты только… не делай глупостей, ладно? Ты у меня умница, талантливая, красивая…
Я сглатываю ком.
— Ты о чем?
Молчит.
— Просто, учись.
— Я за этим сюда и приехала.
— Береги себя, ладно? И звони чаще. А то я тут с ума сойду.
— Позвоню. Обещаю.
— И… Ариш?
— Да?
— Если он тебя обидит… ты сразу домой. К маме. Поняла?
Я улыбаюсь сквозь слёзы, которые всё-таки вырвались.
— Поняла. Люблю тебя.
— И я тебя, солнышко. Очень.
Отбой. Экран гаснет.
Глава 4
Тимур
Сижу в кабинете, ночное дежурство тянется, как резина. Больница затихла: только аппараты в реанимации попискивают да где-то медсестра ворчит на пациента, который опять катетер выдрал. На столе — остывший кофе, телефон и куча бумаг, которые я всё равно не буду читать до утра. Вместо этого пялюсь на экран, где забит уже номер Светика из личного дела Арины.
Двадцать три года прошло. Двадцать три!
Оля тогда была — огонь. Всегда с языком острым и смехом, от которого даже наш физрук переставал орать. Лучший друг, если честно.