— И почему же? — спрашивает спокойно, ставит еду на стол, поворачивается ко мне полностью. Руки в карманы, поза расслабленная, но глаза — внимательные. Как в операционной, когда ждёт, что я скажу правильный диагноз.

— Потому что я ей не сказала, что мы... ну... — я машу рукой между нами, — это.

Он приподнимает бровь. Ту самую.

— И когда планируешь сказать?

Я пожимаю плечами. Внутри всё сжимается. Потому что не знаю. Правда не знаю.

— Подойдёт ответ «никогда»?

Я говорю это тихо, почти шёпотом, но с лёгкой улыбкой, чтобы не звучало как ультиматум. Просто как вариант, который мне сейчас кажется самым безопасным. Потому что «никогда» — это значит не разбивать мамино сердце, не объяснять, почему я сплю с человеком, которого она помнит мальчишкой с гитарой. Не видеть в её глазах разочарование или, хуже того, боль.

Тимур смотрит на меня секунду-две, не моргая. Потом медленно выдыхает через нос, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Улыбка у него кривая, чуть насмешливая.

— Нет, сталкерша, — отвечает он спокойно, но твёрдо. — «Никогда» не подойдёт.

— Давай, потом поговорим об этом. Я есть хочу. — вру что бы по скорее закрыть эту тему. Тимур пожимает плечами и мы садимся за стол.

— Потом, так потом.

***

Я вошла в отделение, как будто на минное поле ступила. Сердце колотилось так, что казалось, все вокруг слышат этот стук. После Питера прошло всего два дня, но мне чудилось, что каждый взгляд, каждая шепот — про нас.

Я нервно одёрнула халат, стараясь не смотреть по сторонам, но глаза сами скользили по лицам: Маша с картами, Дима жуёт бутерброд в углу, Артём листает телефон. Нормально всё, как всегда. Но внутри — паника.

Тимур стоял в центре ординаторской, как король на троне, раздавая указания.

— Селивёрстов, проверь дренажи в третьей, не спи на ходу. Маша, готовь инструменты к десяти, сегодня эндоваскулярка, не забудь новые стенты. — Голос уверенный, шутливый даже. Он повернулся ко мне, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня бабочки в животе, — Светлова, доброе утро. Кофе пила? Выглядишь так, будто всю ночь оперировала.

Подмигнул, рассмеялся, как ни в чём не бывало. Будто мы не провели эти дни в Питере, запершись в номере, будто он не шептал мне ночью "моя" и не целовал каждую клеточку тела. Шутит, зараза, а я стою, краснею, и думаю: "Как он может быть таким спокойным? А если все заметят?"

Я пробормотала "доброе" и села в угол, уткнувшись в планшет. Нервничаю так, что руки дрожат.

— Странный он какой-то, — вдруг сказала Маша, когда Тимур вышел и все начали кивать, переглядываясь.

— Почему?

— Ну во-первых, я ещё тогда заметил, — начал Селивёрстов, отрываясь от карты и почёсывая затылок. — В тот день, когда ты с больничного вернулась, он меня по имени назвал.

Маша обняла себя за плечи, поёжилась, как от холода.

— Ага, аж жутко стало. Обычно-то "Селивёрстов, ты что, рукожопый?" или "Не спи, замёрзнешь". А тут — "Леонид...". Я думала, конец света настал.

— Тебя зовут Леонид? — вырвалось у меня, и я повернулась к Селивёрстову, уставившись на него во все глаза. Голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Лёня? Лева?

— Да почему мое имя так вас забавляет? Каверин, теперь ты.

Я пожимаю плечами и начинаю смеяться.

— Не знаю у нас в Н... всегда почему то смеялись над этим именем, вроде какая то история была.

— Да пошли вы все, — буркнул Селивёрстов, но сам улыбался, красный как помидор. — Нормальное имя. А Каверин? Он меня по имени назвал, потому что... ну, не знаю. Может, ему кто-то в душу наплевал или он в лотерею выиграл.

Артём оторвался от телефона, приподнял бровь.

— Или влюбился. Говорят, когда мужики в возрасте влюбляются, они становятся сентиментальными. Начинают цветы дарить, стихи писать и подчинённых по имени звать.

Бах. Бах. Бах.

— Влюбился? — фыркнула Маша, закатывая глаза. — Каверин? Не-а, скорее всего выбил наконец новое оборудование в отделение. Томограф или стенты какие-нибудь импортные. Вот и добрый стал.

Все снова заржали, уже без напряжения — шутка про оборудование была вечной темой в отделении. Дима даже добавил:

— Точно! А то он нам вчера на разборе улыбнулся. Я чуть с табуретки не упал.

Селивёрстов — Лёня, чёрт возьми — хлопнул ладонью по столу, вставая.

— Ладно, хорошо сидим, но надо работать. А то Каверин придёт — и всем нам пиздец за безделье.

Мы все закивали, как примерные школьники, и начали разбегаться, кто куда.

Лера