Поворачиваюсь к Тимуру. Он смотрит на меня — с надеждой, с усталостью, с чем-то ещё, что я не хочу сейчас называть.

— Подожди здесь. Я схожу, узнаю всё из первых рук.

Он кивает, садится на стул, снова прячет лицо в ладонях. Я иду в предоперационную.

Переодеваюсь по полной: бахилы, шапочка, маска, стерильный халат. Руки мою до локтей и вхожу. Лера уже зашита, под капельницами, интубирована, но стабильно. Ребёнка увезли.

Смирнова поднимает глаза — видит меня, и уверена под маской она улыбается.

— Светлова, неужели решила сменить профиль? На сосуды поздно, а вот в акушерство — самое время. Я только рада, лишние золотые руки никогда не помешают.

Все в операционной тихо посмеиваются.

— Не, — отвечаю, подходя ближе к столу, смотрю на мониторы: давление стабильно, сатурация девяносто восемь, кровопотеря восполнена. — Просто знакомая. Отец снаружи с ума сходит, попросил узнать.

Смирнова кивает.

— Всё под контролем. Отслойку остановили, разрыв матки зашили в два ряда, матку сохранили — будет ещё рожать и рожать. Переломы таза стабильные, зафиксировали. Кровь перелили четыре единицы, но остановили. В реанимацию переведём через полчаса. Жить будет.

— А ребенок?

— Прекрасная здоровая девочка. Три двести, Апгар 8/9, кричит так, что весь родблок слышит. Уже в неонаталке. Папаше скажи — может гордиться.

— Спасибо, Наталья Ивановна. Большое.

Она фыркает, снимает перчатки, бросает их в контейнер.

— Может, всё-таки ко мне? Хватит этой хирургии? А? Пока не поздно?

Голос шутливый, но в нём тёплая настойчивость — она уже третий раз меня переманивает. Знает, что я люблю общую, но и видит, как я в акушерстве на лету всё хватаю.

— Наталья Ивановна, — смеюсь тихо, — вы меня соблазняете. Ещё чуть-чуть — и соглашусь.

— Вот и соглашайся, Светлова. У нас тихо, красиво, детишки новые каждый день. Не то что ваши аппендициты да грыжи. И нервы целее.

Петров сзади хмыкает:

— Не слушай её, Арина. Она всех хороших ординаторов к себе тянет.

Смирнова машет на него рукой.

— Завидуй молча, Петров. У меня хоть пациенты потом "спасибо" говорят и фотки присылают, а не "ой, доктор, как больно".

Все тихо смеёмся — усталый, но искренний смех после тяжёлой операции. Я киваю им обоим.

— Передам отцу. И... подумаю. Честно.

Смирнова подмигивает.

— Думай быстрее. Место у меня для тебя всегда есть.

Выхожу из операционной, снимаю стерильное, мою руки. Иду обратно по коридору — легче, чем шла сюда. Улыбка не сходит с лица.

Тимур всё там же — сидит, смотрит в пол. Подхожу, сажусь рядом. Он сразу поднимает голову.

— Всё хорошо. Лера стабильна, матку сохранили, зашили идеально. Переломы зафиксировали. Скоро в реанимацию. Жить будет. И ещё рожать сможет.

Он кивает — быстро, глотает воздух.

— А... ребенок?

Улыбаюсь шире.

— Прекрасная здоровая девочка. Три двести. Апгар 8/9. Кричит на весь родблок. Дышит сама. Смирнова сказала: папаша можно гордиться.

— Три двести... здоровая... — шепчет, как молитву.

— Да.

Он вдруг обнимает меня — крепко, резко, утыкается лицом в моё плечо. Я обнимаю в ответ. Не думаю. Просто обнимаю. Я так соскучилась.

Мы сидим так минуту. Две.

Потом он отстраняется — смотрит в глаза.

— Пойдём к ней? К дочке?

Киваю.

— Пойдём.

Мы стоим у кувеза уже минут двадцать, может, больше. Время здесь течёт иначе — медленно, вязко, как сироп. Медсестра давно ушла, оставив нас наедине с этим крошечным комочком. Девочка спит, посапывая, кулачки сжаты у подбородка, и я не могу отвести глаз. Она такая... идеальная. Маленький носик, пухлые губки. Красавица.

Тимур стоит рядом, руки в карманах больничной пижамы, плечи напряжены, губы поджаты.

Он не взял её на руки, хотя медсестра предлагала. Просто смотрит сквозь стекло, и я вижу, как в нём всё бурлит. Я тоже молчу — не решаюсь нарушить эту тишину, она слишком густая, слишком важная.

— М-м-м, — вырывается у меня тихо, не в силах больше держать.

Тимур сразу реагирует — поворачивает голову, глаза узкие, напряжённые.

— Говори уже, — цедит сквозь зубы, голос низкий, как будто боится, что громче — и всё разлетится.

— Прости, но... почему она рыжая?

Он тяжело дышит — грудь поднимается рывками, как будто каждый вдох жжёт. Смотрит на девочку, потом на меня, потом снова на неё. Рыженькая вся: волосики, бровки тоненькие, даже щёчки с лёгким розовым отливом, который подчёркивает этот медный пушок. Не темная, как мы с ним. Не светлая, как Лера.

— Мне вот тоже, блядь, интересно.

Тимур