— Ладно. Утро вечера мудренее. Вернёмся — я поговорю с ней.

Арина кивает, но всё равно выглядит виноватой. Глаза опущены, губу прикусила, пальцы нервно теребят край одеяла.

— Может, не надо? Может, я просто уйду и обо всём забудем?

Раздражение тут же накатывает волной — горячей, острой.

— Ты что, опять за своё? — голос становится жёстче. — Только что мы разобрались с этой херней про «отца», ты наконец-то расслабилась, а теперь снова: «уйду и забудем»? Ты издеваешься надо мной?

Она вздрагивает — едва заметно, но я вижу. Глаза сразу наполняются, губа дрожит.

— Я… я не хотела тебя разозлить.

Выдыхаю сквозь зубы, провожу рукой по волосам. Злюсь. Правда злюсь. Но не на неё — на то, что она всё ещё сомневается.

— Арина, — говорю уже спокойнее, но всё ещё твёрдо, наклоняюсь ближе, беру её за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза. — Послушай меня внимательно. Я не жалею. Ни о чём. И не позволю тебе жалеть. Ты моя. Поняла? И если ты ещё раз скажешь «уйду и забудем», я тебя привяжу к этой кровати и буду трахать до тех пор, пока ты не перестанешь нести эту херню.

Она моргает — раз, другой.

— Не думаю, что сейчас можно. Или можно?

— Крови много?

Она опускает голову, смотрит под одеяло.

— Немного.

— Иди в душ, я приберусь. Потом спать. Завтра операции.

Арина

— Да кушаю я, мам, и сплю нормально, — говорю в телефон, стараясь, чтобы голос звучал как можно более убедительно.

Мама, конечно, слышит каждую нотку, но сегодня я не вру. По крайней мере, не совсем. Ночь после... м-м-м... секса, я спала прекрасно, впервые так крепко со дня, как приехала в Москву. Рядом с Тимуром, в его объятиях, с его дыханием у меня на затылке — как будто весь этот хаос в голове наконец-то утих.

Ни снов про операционные, ни тревоги про "отца", ни паники про то, что я всё испортила. Просто сон, глубокий и сладкий, как после марафона. А вот про еду... ну, кофе и круассан в отеле — это считается?

— Аришка, ты точно в порядке? Голос у тебя какой-то... не нравится мне. Не простудилась там в Питере? Дождь-то льёт, говорят, без остановки.

Я усмехаюсь, глядя в окно номера. За стеклом — Невский проспект, мокрый от ливня, люди с зонтами спешат куда-то, а я сижу на кровати в одной из его футболок и чувствую себя... счастливой? Странно даже произносить это про себя. После всего этого цирка — да, счастливой.

— Мам, всё супер. Конференция удалась, операции прошли на ура. Тимур Рашидович... э-э-э... он молодец, как всегда. — Я запинаюсь на его имени, потому что в голове сразу всплывает вчерашняя ночь: его руки на мне, его губы, его... ну, в общем, всё. Щёки горят, хорошо, что мама не видит. — А рейс перенесли из-за погоды, так что мы остаёмся ещё на день. До завтрашнего утра.

— Ох не нравится мне это все. Предчувствие плохое. Может вернешься домой?

— Мам, не волнуйся. — Я меняю тему быстро: — А у тебя как? Что там в школе?

Она оттаивает, начинает рассказывать про учеников, про то, как кто-то из пацанов опять сломал парту, и я слушаю, кивая в никуда. Но в голове — Питер. Три дня конференции превратились в четыре, потому что вчера вечером объявили: рейс отменён, следующий только завтра утром. Тимур сразу сказал: "Остаёмся. Питер — не Москва, здесь можно выдохнуть." И я согласилась. Конечно, согласилась. Потому что хочу быть с ним. Хочу узнавать его не как начальника, а как... ну, как мужчину. Который вчера был таким нежным после всего, укрыл меня одеялом, прижал к себе и шептал: "Спи, моя хорошая." А утром не торопил, просто лежал рядом, гладил по волосам и смотрел, как будто я — самое ценное, что у него есть.

После разговора с мамой я кладу телефон на прикроватный столик и оглядываюсь. Тимур ушёл на встречу с каким-то коллегой из Военно-медицинской, звал с собой, но я не пошла. Не хочу лишний раз светится с ним. Мало ли.

Встаю, подхожу к окну. Дождь стучит по стеклу, но мне тепло. Внутри — бабочки, или что там летает, когда влюбляешься? Потому что да, это оно. Влюбляюсь.

Дверь щёлкает.

— Скучала? — улыбается Каверин и подходит, целуя меня в висок. От него пахнет виски.

Я киваю.

— Мама звонила.

— И что сказала? — он целует меня в нос, потом в губы.

— Волнуется. Как всегда.

Он смеётся, ставит пакет на стол.

— Нормально. Привет передала?

Я склоняю голову на бок и смотрю на него. Серьёзно. Очень серьёзно. Потому что этот вопрос — как мина под ногами. Мама ведь не просто "волнуется". Она чувствует. Она всегда чувствует.

— Нет, — отвечаю тихо, не отводя взгляда. — Не смешно Тимур.

Он усмехается и начинает выкладывать контейнеры из пакета. Улыбка сползает с лица, но не до конца: остаётся лёгкая усмешка в уголке рта, как будто он уже знает, что сейчас будет.