Она наконец поворачивает голову. Взгляд теперь другой — не слёзный, не умоляющий. Злой. Жёсткий. Глаза сужены, губы сжаты в тонкую линию, несмотря на бледность.

— Конечно сделаем, — цедит она сквозь зубы, — Но сначала я позвоню этому сукину сыну. Где блядь мой телефон?

Присутствовать во время разговора не стал. Достаточно было услышать, что "да" было. Коротко, ясно, как диагноз в карте: положительный.

Если я все правильно понял со слов ее бывшего, дело было так.

В тот день, после минета в ординаторской, Лера поехала домой, а я ушёл в кабинет, готовится к приезду Арины. Через какое-то время её бывший муж привез сына со словами, что тот передумал у него оставаться. Классика: ребёнок в гостях у отца, но не прижился — капризы, ссоры, "верни его". Лера устала, нервы на пределе. Решили выпить — "за старые времена", "просто расслабиться". И... переборщили. Вино, разговоры, воспоминания. Кровать. На утро он свинтил по-тихому, а она проснулась с болью и пустой головой.

А сроки... сроки совпали с нашими ночами.

Она и подумать не могла, что всё так могло выйти. Комедия, блядь, какая-то. Генетика, мать её.

Рыжий сын от рыжего отца — и дочь такая же. Всё встало на места. Как пазл, который собираешь задом наперёд. Один-единственный пьяный раз с бывшим — и привет, рыжая кроха. А я полгода носился с мыслью, что это мой ребёнок.

Смеюсь про себя — тихо, горько. В лифте один, смотрю на своё отражение в металлической стене: глаза красные, щетина трёхдневная. Выгляжу как после войны. А чувствую себя... свободным. Странно свободным. Ни вины, ни ответственности за чужого ребёнка. Только злость — лёгкая, уже остывающая. И огромное облегчение.

Спускаюсь в кафе на первом этаже. Арина сидит у окна — две чашки кофе на столе, одна дымится свежим, вторая остыла. Она видит меня, встаёт сразу, подходит быстро, не дожидаясь, пока я дойду. Обнимает — крепко, без слов. Я утыкаюсь носом в её волосы, вдыхаю запах больницы, шампуня и её самой. Родной запах.

— Как она?

Я отстраняюсь чуть-чуть, беру её лицо в ладони. Смотрю в эти карие глаза — мои глаза, только мягче, теплее. Такие родные, что внутри всё переворачивается.

— Жива. Стабильна. Очнулась.

И целую. Глубоко, жадно. Губы её мягкие, тёплые, сразу раскрываются под моими. Руки сами тянутся — одна в волосы, вторая на пояс, прижимаю ближе, к себе. Пиздец как соскучился по своей малышке. По вкусу, по запаху, по тому, как она тихо вздыхает в поцелуй.

Арина вдруг упирается ладонями мне в грудь — сильно, отталкивает. Отрывается, глаза огромные, щёки горят алым, дыхание сбитое.

— Ты чего творишь, Каверин? С ума сошёл? — шипит она, оглядываясь по сторонам: кафе полупустое, но пара медсестёр у стойки уже косятся с интересом, а дедушка с капельницей в углу улыбается во весь беззубый рот.

Я не отпускаю — руки на её талии, пальцы крепко, но не больно. Улыбаюсь — широко, по-дурацки, как пацан, которого наконец-то заметили.

— Да, по тебе сошёл с ума. Причём давно.

— Тимур... Ты с Лерой, у вас ребёнок... Люди же смотрят.

Я наклоняюсь ближе — лоб ко лбу, дыхание на её губах.

— Ребёнок не мой, Арин. Только что узнал.

Арина замирает. Полностью. Даже дыхание затаила. Глаза ищут в моих правду — и находят. Потому что я не вру. Никогда ей не врал, даже когда всё рушилось.

— Ты... серьёзно?

Киваю. Целую в кончик носа.

— Арин, я люблю тебя. Вернись а?

Она смотрит на меня ещё секунду — долго, внимательно, как будто взвешивает каждое слово. А потом... высвобождается из моих объятий. Медленно, но решительно. Поправляет халат и садится обратно за столик, на свой стул. Руки на коленях, спина прямая.

— Я... подумаю.

Стою как вкопанный. Улыбка сползает с лица. Внутри — холод. Не злость. Не обида. Просто... пустота. Как после неудачной операции, когда понимаешь: не вытащил.

— Арин...

— Тимур, подожди. Я же ушла не просто так. Не из-за ребёнка. Я ушла, что бы учиться. Стать хирургом. С тобой... у меня ни чего не получится.

— Что значит "не получится"? Ты уже хирург, Арин. Лучшая из ординаторов, которых я видел. Золотые руки. Голова. У тебя уже все получается.

Она качает головой — упрямо, как всегда. Глаза в стол, на остывший кофе.

— Нет, Тим. С тобой я не учусь. Я... тону. В тебе. В нас. В постели после дежурств, в поцелуях в предоперационной, в том, как ты смотришь на меня. Я забываю конспекты, забываю протоколы, забываю, зачем вообще приехала в Москву. А мне нужно стать Светловой — той, которую будут звать на сложные случаи. Не "девушкой Каверина". Не "ординаторшей, которая спит с заведующим". Просто хирургом. Своим именем.

Тишина. Я смотрю на неё — на этот упрямый подбородок, на чёрные волосы в хвосте, на руки, которые могут зашить аорту чище, чем многие заведующие. И понимаю: она права. Как всегда права, сука.