Дверь открылась без стука. В ординаторскую шагнул Тимур Рашидович Каверин.

Вживую он был ещё страшнее, чем на всех фотографиях и видео из операционных, которые я пересмотрела за последние месяцы. Высокий, плечи широкие, халат расстёгнут, под ним чёрная футболка, обтягивающая всё, что нужно. Волосы ещё влажные после душа. Глаза — точь-в-точь как у меня в зеркале. Только у него они смотрели так, будто он уже всё про тебя знает и уже решил, что ты ему не нравишься.

Все трое мгновенно заткнулись. Как по команде.

— Утро доброе, бездельники — сказал он низким голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Надеюсь, выспались. Потому что сегодня будет весело.

Он прошёл мимо меня, даже не взглянув. Ни единого взгляда. Как будто я — пустое место.

Я почувствовала, как внутри всё переворачивается. Он же видел моё личное дело. Он должен был понять. Должен был…

— Светлова, — бросил он, не оборачиваясь, наливая себе кофе из моей же турки. — Ты чего сидишь? Вставай. Пойдёшь со мной на обход. Остальные — в операционную, готовьте стол к девяти. Расслоение сегодня, не расслабляемся.

Я встала. Ноги ватные. Пошла за ним по коридору в двух шагах позади. Он шёл быстро, не оглядывался. Я смотрела на его спину и повторяла про себя: сейчас скажу. Прямо сейчас.

— Тимур Рашидович, — начала я, и голос прозвучал чужо, будто не мой.

Он остановился. Повернулся. Впервые посмотрел прямо.

— Да?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что в этот момент я поняла: он не знает. Совсем.

Смотрит на меня, как на любую другую новенькую ординаторшу. Никакого шока. Никакого «боже мой, это моя дочь».

Просто холодные карие глаза и лёгкое раздражение.

— Ничего, — сказала я. — Рада с вами наконец-то познакомится.

Он чуть приподнял бровь.

— Супер

И пошёл дальше.

Я осталась стоять посреди коридора, как дура, чувствуя, как внутри всё рушится.

План был идеальный: челюсть на пол, хлопок дверью, чистая карма.

Я пошла за ним, сжимая кулаки в карманах халата так сильно, что ногти впились в ладони до крови.

Ничего, папочка.

У нас ещё два года впереди.

Я тебе напомню.

Ещё как напомню.

***

Я шла за ним по коридю, стараясь не отставать, хотя ноги подкашивались, как после марафона. Коридор больницы казался бесконечным — белые стены, запах хлорки и чего-то металлического, что всегда висит в воздухе после операций. Пациенты в палатах шуршали простынями, медсёстры сновали с капельницами, а я... я чувствовала себя полной идиоткой. Он даже не взглянул на меня толком. Ни узнавания, ни намёка. Просто: "Супер". Как будто я — очередная стажёрка, которую он переживёт и забудет через неделю.

"Он меня ненавидит, — крутилось в голове. — Уже ненавидит. За то, что я существую. За то, что напомню ему о той, которую он бросил. За то, что я — ошибка, которую он не планировал и не хотел". Сердце колотилось так, будто я не на обходе, а на допросе. План рушился на глазах: где шок? Где слёзы? Где хоть какой-то признак, что он понял?

Мы зашли в первую палату. Мужчина лет шестидесяти, после вчерашней аневризмы. Лежит бледный, но дышит ровно, монитор пикает стабильно. Каверин подошёл к койке, взял карту, бегло пролистал.

— Доброе утро, Иван Петрович. Как самочувствие?

Пациент слабо улыбнулся: "Живой, Тимур Рашидович. Благодаря вам".

— Не благодаря мне, а благодаря тому, что вы вовремя доехали. — Он повернулся ко мне, наконец-то. — Светлова, подойди. Посмотри на шов.

Я шагнула ближе, стараясь не смотреть ему в глаза. Шов был идеальный — ровный, без воспаления, как на картинке из учебника. Но руки у меня дрожали, когда я осторожно отогнула край повязки.

— Что видишь? — спросил он, и голос был ровный, деловой. Ни тепла, ни злости. Просто вопрос.

— Шов... чистый. Нет покраснения, отёка минимальный. Дренаж не подтекает.

— Хорошо. Теперь проверь пульс на бедренных артериях. Обе.

Я наклонилась, пальцами нащупала пульс. Нормальный, синхронный. Но под его взглядом я чувствовала себя под микроскопом. "Он ждёт, когда я облажаюсь, — подумала я. — Чтобы сразу сказать: 'Иди домой, девочка, это не твоё'".

— Норма, — сказала я, выпрямляясь.

— Угу. — Он кивнул, но не похвалил. Просто записал что-то в карту и пошёл к выходу. — Следующая.

И так палата за палатой. Он задавал вопросы пациентам, объяснял им планы, а мне — бросал команды: "Послушай лёгкие", "Проверь давление", "Скажи, что здесь не так". Каждый раз я отвечала правильно — спасибо ординатуре в Коми, где нас гоняли не меньше. Но он ни разу не улыбнулся, не сказал "молодец". Только: "Дальше". Как будто я его раздражаю одним своим существованием.