Так и случилось.

В 02:17 приёмное покой взорвался сиренами. Три «скорых» подряд, все с мигалками, все орут, как резаные. Массовое ДТП на МКАДе: фура в лоб легковушке, легковушка в отбойник, ещё две догнали. Семеро пострадавших. Двое в крайне тяжёлом. Один — без шансов, но пока дышит.

Я уже внизу, халат нараспашку, кроссовки не успел переобуть. Арина бежит рядом, волосы растрёпаны, глаза огромные, но руки не дрожат. Молодец, не растерялась.

Первый стол — мужчина лет сорока, открытая черепно-мозговая, перелом бедра, разрыв селезёнки. Давление 70 на 40, сознание ноль.

Второй — девушка, примерно её возраста. Лицо в крови, грудная клетка вмята, парадоксальное дыхание. Рёбра, лёгкое, скорее всего, гемопневмо.

Третий — ребёнок. Лет семь. Без сознания, но дышит сам.

Я даже не думаю. Просто ору:

— Светлова, бери второго! В третью операционную. Вызови Васнецова. Бегом. Бегом.

Она кивает и исчезает вместе с каталкой. Ни слова, ни паники. Только спина прямая.

Я влетаю в операционную номер один. Пациент уже на столе, анестезиолог колет наркоз прямо на ходу.

— Тимур Рашидович, давление падает, 50 на ноль!

— Кровь есть?

— Четыре эритроциты, свежезамороженная плазма, уже гоним!

Разрезаю грудную клетку, захожу в брюшную полость — селезёнка в кашу. Удаляю за двадцать секунд. Кровит печень, трещина. Прошиваю. Бедро потом, сейчас главное — остановить кровотечение.

В голове пусто. Только руки работают.

— Дальше мы сами Тимур, давай в третью — говорит травматолог и кивает на выход.

— Там Васнецов.

Она смотрит на меня круглыми глазами и я выбегаю.

Я врываюсь в третью операционную.

И замираю.

Арина стоит у стола одна, Васнецова нет, только анестезиолог держит маску на лице пациентки и смотрит на меня белугой.

Арина уже в стерильном халате, перчатки в крови по самые запястья.

На столе девушка из аварии. Грудная клетка открыта.

Левая половина в крови, дренаж стоит, но кровища всё равно хлещет.

Арина держит зажим на лёгочной артерии, второй рукой прошивает разрыв лёгкого, нитка в иглодержателе, шов ровный, чёткий, как по учебнику.

Голос у неё спокойный, будто она не в одиночку грудную клетку распахнула, а чай заваривает:

— …вот здесь разрыв верхней доли, сантиметра четыре, ушиб средней доли, кровь пошла из бронха, отсос не успевает… — говорит самой себе.

Я делаю шаг вперёд. Голос вырывается сам, низкий, злой, как рык:

— СВЕТЛОВА, ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХУЕЛА?!

Она поднимает голову, но руки не дрогнули, продолжает шов.

Только глаза над маской поднимаются ко мне. Чёрные. Спокойные.

— Тимур Рашидович, если сейчас убрать зажим, она утонет в собственной крови за минуту. Васнецова нет. Я не могла ждать.

— Ты ординатор второго года, мать твою! Ты не имела права вскрывать грудную клетку БЕЗ ХИРУРГА! Без разрешения! Ты вообще понимаешь, что ты натворила?!

Анестезиолог втягивает голову в плечи. В операционной повисает тишина, только отсос хлюпает.

Арина заканчивает последний узел, кладёт иглодержатель, отходит на шаг.

Голос ровный, без дрожи:

— Понимаю. Протокол нарушила. Пациентку спасла. Выбирайте, что важнее.

Я смотрю на монитор: давление 90 на 50, сатурация 94, было 60 на ноль, когда её ввозили.

Кровотечение остановлено.

Шов идеальный.

Я сжимаю кулаки так, что перчатки трещат.

— Ты… ты… — слова кончаются.

Только рычу:

— Вон отсюда. Сейчас же. В ординаторскую. Жди меня.

Она снимает перчатки, бросает в контейнер.

Проходит мимо меня, не опуская глаз.

В дверях тихо, почти шёпотом:

— Она будет жить.

И выходит.

Я стою над столом, смотрю на открытую грудную клетку, на ровные швы, которые сделал ординатор второго года, который по всем правилам должен был только крючки держать.

Васнецов влетает через минуту, запыхавшийся:

— Тимур Рашидович, я на КТ был, меня…

— Заткнись. Закрываем вместе.

Мы заканчиваем за двадцать минут. Пациентка уходит в реанимацию стабильная.

Я выхожу в предоперационную, сдираю перчатки, швыряю их в стену.

Иду искать её.

Она сидит в ординаторской на том самом стуле в углу, руки между колен, смотрит в пол.

Когда я вхожу, не поднимает голову.

Закрываю дверь. На ключ.

— Светлова.

Она поднимает глаза. В них ни страха, ни слёз. Только усталость.

Я подхожу вплотную.

Голос дрожит от ярости:

— Ты понимаешь, что если бы она умерла на столе, тебя бы выгнали к чёртовой матери? Без права когда-либо оперировать? Понимаешь?!

— Понимаю.