Вспоминала, как в девятнадцать лет села на колени к заместителю председателя райисполкома на новогоднем вечере, зная, что он может помочь с распределением в Москву. Как грубо отшила коллегу, пригласившего её в театр, — только потому, что его должность была недостаточно престижной. Как заставила секретаршу плакать из-за неправильно оформленного документа, наслаждаясь собственной властью.

И, конечно, вспомнился Максим. Испуганный юноша из библиотечного техникума, которого она унижала с особым удовольствием. Которого заставляла ждать часами в приёмной, чтобы потом отправить переделывать безупречный отчёт. Над застенчивостью которого смеялась, не задумываясь.

В одном из писем Чехова подчеркнула строчку про равнодушие — про то, что оно хуже смерти. И приписала на полях: «Я умерла задолго до того, как оказалась здесь».

Генриетта, приносившая еду, иногда задерживалась, глядя на Марию с непонятной смесью беспокойства и чего-то похожего на уважение. Старуха чуяла перемену — как собака чует грозу, но объяснить не могла.

— Ты изменилась, — сказала она однажды, когда Мария даже не взглянула на принесённый обед, поглощённая чтением.

— Да, — ответила та, не поднимая глаз. — Это единственное, что ещё в моей власти.

Самое тяжёлое ждало её в «Преступлении и наказании». В апреле, перечитывая роман во второй раз, внимательнее прежнего, наткнулась на место, где Раскольников говорит, что не старушонку убил — себя. Отложила книгу на колени и застыла, глядя в стену. Сидела так до темноты, не шевелясь.

Попало туда, куда она не ждала. Не Максим уничтожил её прежнюю жизнь — она сама, собственными руками, задолго до него, задолго до той ночи на даче. Равнодушием к чужой боли. Презрением к тем, кого считала мелочью. Готовностью идти по головам людей, если они стояли на пути. Её клетка началась не полтора десятилетия назад — она началась в тот день, когда Мария решила, что жалость и привязанность существуют для дураков.

Вечером, когда Максим зашёл проверить, всё ли в порядке, он застал Марию в той же позе.

— Что с тобой? — спросил с нехарактерной обеспокоенностью. — Ты больна?

— Нет, — она подняла на него глаза, и он отступил на полшага — столько в них было света, холодного и ровного, какого раньше не бывало. — Я кое-что поняла. Важное.

Той весной их физическая близость, годами бывшая смесью принуждения и привычки, начала сходить на нет. Максим приходил реже. Раздевался молча, ложился рядом, делал то, что делал всегда, — теми же движениями, в том же порядке. Она лежала, глядя в потолок, и думала о Платонове, о его людях, которые копают котлован, не зная зачем. Тело отвечало на прикосновения, но так, как отвечает рука, когда по ней стучат молоточком на приёме у невропатолога, — рефлекс, и ничего больше. Максима, кажется, это устраивало.

К июню перерывы между его визитами растянулись. Раньше приходил раз в два-три дня, теперь — раз в неделю, потом ещё реже. Мария отмечала это краем сознания, как отмечают смену погоды, — без радости и без тоски. Что-то в Максиме остывало. Может быть, ему нужна была не она, а её сопротивление? Теперь сопротивляться стало нечему.

В июле Вика уехала в летний лагерь — впервые так надолго. Генриетта осталась одна с Марией, но старуха всё больше терялась в собственном распорядке. Иногда обед появлялся дважды, иногда не появлялся вовсе. Максим, погружённый в деловые проблемы, ничего не замечал — или делал вид.

Их жизнь продолжалась по инерции, как часы с разболтанным механизмом — идут, но постоянно отстают. Дверь в каморку Марии по-прежнему запиралась, Генриетта по-прежнему приносила подносы с едой, Максим по-прежнему заглядывал вечерами — но всё это уже напоминало привычку, а не систему. Никто не знал, зачем именно так, и никто не решался спросить.

Семнадцатого августа девяносто восьмого Мария включила радио, как делала по утрам. Обыкновенно слушала вполуха — политика её не волновала, культурные события были недоступны, а прогноз погоды ничего не менял для той, которая много лет не видела неба. Но в этот раз голос диктора звучал иначе — сухо, натянуто, как струна, которая вот-вот лопнет.

— …правительство России объявило дефолт по внутренним обязательствам… Центральный банк прекратил поддержку рубля… Паника на биржах… Курс доллара вырос… Банки перестали выдавать вклады…

Подошла ближе к приёмнику. «Дефолт», «обвал», «девальвация» — раньше эти слова относились к чужому «загнивающему» буржуазному миру. Теперь они означали реальность, и от них тянуло сквозняком — холодным, тревожным, проникающим даже сюда, в каморку.

Максим вернулся домой раньше обычного. Мария услышала, как хлопнула входная дверь, как его шаги — в обычные дни уверенные и размеренные — простучали по коридору нервно, сбивчиво. С трудом попадя ключом в замочную скважину, он распахнул дверь в её комнатку… На пороге стоял не тот Максим, которого она привыкла видеть. Бледный, с покрасневшими глазами, галстук съехал набок, верхняя пуговица рубашки расстёгнута.