Скрип двери вывел из задумчивости. На пороге стояла Генриетта с подносом. За минувший год старуха заметно сдала — плечи сгорбились сильнее, морщины на лице углубились, а двигалась она так, будто пол под ней мог провалиться в любую секунду.

— Ужин, — сказала Генриетта, неспешно входя в комнату. — Сегодня рыба. С картошкой. И компот.

Поставила поднос на стол и замерла на мгновение, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Мария наблюдала за ней, не двигаясь с кровати. В этом застывшем взгляде было нечто новое — старуха будто проваливалась куда-то внутрь себя, и каждый раз выбиралась обратно чуть медленнее.

— Спасибо, — произнесла Мария, нарушая тишину.

Генриетта вздрогнула, будто только сейчас заметив, где находится.

— Да, да, — засуетилась она, поправляя вилку на накрахмаленной салфетке. — Ешь, пока горячее. Я… мне нужно проверить плиту. Кажется, забыла выключить.

Повернулась и засеменила к выходу маленькими, неуверенными шажками, каждый из которых стоил ей видимого усилия. Дверь за ней закрылась, но Мария не услышала знакомого звука поворачиваемого ключа. Впрочем, не обратила на это внимания, вернувшись к размышлениям о прочитанном.

Рыба была пересоленной, картошка — недоваренной. Она ела без аппетита, механически, думая о чеховских героях. Гуров и Анна Сергеевна не могли быть вместе открыто — клетка держала их. И всё-таки они гуляли по набережной Ялты, ездили в Москву, обедали в ресторанах. У них оставался воздух. Её же воздух давно кончился — только эти стены и чужая жизнь за ними.

Закончив ужин, она отставила поднос и потянулась за книгой, намереваясь начать следующий рассказ. Но что-то было не так. Взгляд скользнул по знакомым предметам — кровати с аккуратно заправленным покрывалом, тумбочке, столику у стены, полке с несколькими потрёпанными томиками — и остановился на двери.

Ручка находилась не в том положении, в каком должна была быть.

Мария оцепенела. За годы в этой каморке она изучила каждую деталь, каждую трещину в потолке и пятно на обоях. Ручка возвращалась в горизонтальное положение после того, как створку запирали снаружи. Сейчас она была направлена под углом вниз — так бывало только с незапертой дверью.

Сглотнула. Ошибки быть не могло — чутьё не подводило. С трудом, на негнущихся ногах, поднялась с кровати, осторожно, будто резкое движение могло спугнуть этот момент. Тело не слушалось, ноги отказывали. Несколько шагов от кровати до двери, проделанные тысячи раз, теперь казались бесконечными.

Остановилась перед дверью, не решаясь прикоснуться к ручке. Что, если это проверка? Что, если Максим затаился где-то рядом, выжидая? Но нет — не похоже. Рассеянность Генриетты в минувшие месяцы нарастала, как снежный ком. Старуха могла забыть почистить картошку, прежде чем сварить её, принести ей обед дважды, перепутать вторник со средой. И вот теперь — забыла запереть.

Мария подняла руку. Пальцы зависли в нескольких сантиметрах от металлической ручки, дрожа от напряжения. Она не прикасалась к ней все эти годы. Не имела такого права — решать сама, отворить или закрыть.

Наконец коснулась холодного металла кончиками пальцев. Надавила, и ручка подалась вниз с негромким щелчком. Затаив дыхание, она прислушалась к звукам в квартире — только далёкое бормотание телевизора из соседней комнаты, где Генриетта, вероятно, смотрела очередной сериал.

Дверь подалась с лёгким скрипом — петли нуждались в смазке. Щель в пять сантиметров открыла вид на тёмный коридор. Она потянула сильнее, и створка отворилась полностью. Перед ней лежал тёмный прямоугольник коридора, ведущий в остальные комнаты квартиры.

Запах полироля для мебели смешивался с ароматом борща. Для любого другого человека — ничего особенного, у Марии же перехватило горло. Первый шаг за порог — и ноги едва не подкосились. Рука метнулась к стене, чтобы удержать равновесие. Пальцы скользнули по обоям — шершавым, с выпуклым узором, который она ощущала впервые за многие годы.

Коридор был погружён в полумрак — из гостиной падал неровный жёлтый свет настольной лампы. Но и его хватало, чтобы различить фотографии в рамках на стене, вешалку с одеждой, телефон на маленьком столике у входной двери. Тридцать шагов. Всего тридцать шагов — и улица.

Из приоткрытой двери гостиной донёсся мерный храп Генриетты — глубокий, с лёгким присвистом на выдохе. Старуха заснула в кресле под монотонное бормотание телевизора. Мария сделала ещё шаг, потом другой, почти крадучись, едва касаясь пола, хотя понимала — храп заглушит любые шаги.

Тело ощущалось непривычно — лёгким и тяжёлым одновременно. Каждое движение в чужом, забытом пространстве давалось с трудом, будто воздух загустел. Добралась до середины коридора и остановилась, переводя дыхание. Взгляд упал на телефон. Один звонок — и всё может закончиться. Милиция, протоколы, мигалки у подъезда.

Но кому звонить? Её считали мёртвой полтора десятилетия. Родители, если и были живы, наверняка сменили номер. Кто вспомнит голос покойницы?