Он отпустил одно запястье, но лишь затем, чтобы взять её за горло — не сжимая пока, просто давая понять: кислород можно перекрыть в любую секунду. Света ударила свободной рукой его по лицу — отчаянно, из последних сил. Ногти прошлись по щеке, но на коже не осталось ни следа.

Спутник не вскрикнул — рассмеялся. Тихо, почти восхищённо.

— Вот так! — прошептал, и глаза лихорадочно заблестели. — Борись. Мне нравится, когда они борются. Маша тоже боролась. А вот Ольга — нет. Не верила до последнего.

Света закричала — из самой глубины лёгких. Крик ушёл в сосны и растворился в кронах. Где-то продолжала петь какая-то птица, ручей журчал, ветер перебирал хвою — и от этого спокойствия вокруг становилось только страшнее.

Мужчина рванул на ней блузку — ткань затрещала, обнажая бледную кожу. Пуговицы разлетелись по лесной подстилке. Света почувствовала прохладу лесного воздуха на груди, а затем его взгляд — жадный, ощупывающий, такой, от которого хочется прикрыться руками, потому что он раздевал вернее, чем пальцы.

— Ты знаешь, сколько раз я представлял это? — голос стал более низким и хриплым. — Каждый раз, когда ты проходила мимо. Когда улыбалась. Когда наклонялась к ручью набрать воды для своих дурацких фотографий.

Его рука скользнула под юбку, и Света закричала — уже зная, что никто не услышит, что между ней и ближайшим живым человеком километры леса и тишины. Она ударила свободной рукой, целясь в глаза, в горло, куда попадёт, но насильник перехватил запястье и с силой ударил её головой о землю. Перед глазами всё поплыло, к горлу подступила тошнота.

Он воспользовался её замешательством, чтобы задрать юбку до талии, потянул за резинку трусиков — не снимая, а разрывая тонкую ткань одним движением. Света услышала треск и ощутила, как клочки белья повисли на лодыжках.

— Нет!.. — единственное слово, которое она смогла выдавить, но и оно прозвучало скорее всхлипом, чем протестом.

— Ты всегда говорила «нет», — ответил мужчина, прижимая её руки коленями и расстёгивая ремень.

Металлический звон пряжки, шуршание одежды. Её руки были прижаты к земле с такой силой, что пальцы немели. Света попыталась брыкаться, но спутник навалился, прижимая её бёдра всем весом.

— Не надо, пожалуйста! — она всё ещё пыталась достучаться до той части его личности, которую знала раньше, до того, как чудовище взяло верх. — Это не ты! Я знаю, это не ты. Ты никогда бы так не поступил.

Парень замер, глядя ей в глаза, и Свете показалось, что что-то человеческое мелькнуло в его взгляде. Но это оказалась только тень, иллюзия. Улыбка, которая последовала, была хуже любой гримасы ненависти.

— Ты ошибаешься, Светик, — произнёс он почти ласково. — Это самый настоящий я. Единственный настоящий. Всё остальное было маской.

Боль пришла внезапно — острая, раздирающая, от которой тело свело судорогой. Рот открылся в крике, но из горла не вырвалось ни звука — воздух застрял где-то между лёгкими и губами. Света попробовала вывернуться, но от каждого движения становилось только хуже, и она замерла, вцепившись пальцами в хвою, потому что больше цепляться было не за что.

Мужчина двигался методично, с тем же выражением сосредоточенности, с которым собирал грибы или помогал чинить забор у Димы на даче. Дыхание его участилось, но оставалось контролируемым. Он смотрел не на неё — сквозь неё, и от этого пустого сквозного взгляда Свете стало страшнее, чем от боли.

Слёзы текли по вискам, смешиваясь с кровью от царапины на щеке. Лес вокруг расплылся в зелёное марево.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны сосен, падали на его лицо, высвечивая капельки пота на лбу, искривлённые губы, расширенные зрачки, почти полностью поглотившие радужку. Света никогда не видела его таким — обнажённым не телом, а сутью, тем, чем он всегда был под коркой воспитанности и дружеских улыбок. Этот образ, она знала, останется с ней до конца жизни, которая теперь измерялась минутами.

— Коля никогда не заставлял тебя чувствовать так, — прошептал он, не прекращая движений. — Признайся! Он слишком нежный. Слишком правильный…

Света не ответила. Силы уходили из неё толчками, вместе с кровью и дыханием, оставляя только тупую, ноющую покорность. Она закрыла глаза, пытаясь мысленно уйти отсюда — из этого леса, из этого тела, которое больше ей не принадлежало. Но он заметил и схватил за волосы, дёрнув так, что из глаз брызнули слёзы.

— Смотри на меня, — потребовал он. — Я хочу, чтобы ты видела. Чтобы знала, кто делает это с тобой.

Она открыла глаза, но смотрела не на него, а туда, где между ветвями виднелось голубое небо. Такое же, как вчера. Такое же, как будет завтра, когда её уже не станет. И в этом была какая-то кривая, нелепая справедливость: мир не заметит, Коля однажды снова посмотрит на это небо и, может быть, даже улыбнётся кому-нибудь.