— А зачем маньяки берут трофеи? — Сомов посмотрел на него снисходительно, как опытный учитель на способного, но наивного ученика. — Это напоминание. Свидетельство. Доказательство для самого себя, что он был там, среди них, что он — часть их компании, и никто — никто! — не заподозрил его. Это даёт им чувство власти, ощущение превосходства. Они смакуют это — быть хищником среди травоядных, волком в овчарне.

Что-то в словах Сомова задело Протасова — между строк сквозило нечто, чего следователь не выкладывал до конца.

— У вас была подобная практика? — спросил он осторожно, хотя ответ был очевиден. Сомов говорил не как человек, прочитавший об этом в учебниках, а как тот, кто видел всё собственными глазами.

— Был один случай в Туле, — Сомов кивнул. — Убийца срезал пуговицы с одежды жертв. Обычные пуговицы — пластиковые, металлические, костяные. Хранил их в шкатулке у себя дома. Когда мы его взяли, он мог рассказать точно, кому какая принадлежала. Описывал в деталях, как она выглядела, что говорила, как умирала. Для него эти пуговицы были входными билетами в театр воспоминаний.

Протасов поёжился, хотя ночь была тёплой. Горло у него пересохло. Он снова взглянул на кассовый чек, пытаясь разглядеть в смятом клочке бумаги что-то большее — знак, подсказку, любую зацепку, которая указала бы на конкретного человека. Но кроме списка заказов в чеке ничего не было, ни одной приметы.

— Если он взял чек утром, а убил её вечером — начал Протасов, но не закончил фразу.

— Значит, он планировал, — завершил за него Сомов. — Планировал и ждал. И этот чек — свидетельство того, что всё было обдумано заранее. Он выбрал её не случайно, не импульсивно. Он решил, что она будет следующей.

Протасов подумал о первой жертве — Зине Третьяковой. Тридцать пять лет, фармацевт. Нашли её на набережной, между заброшенными торговыми павильонами — тоже задушенной, тоже после сексуального насилия, тоже с разорванным нижним бельём.

Они замолчали, глядя на молодых людей, сидящих в отдалении возле угасающих углей костра. Компания у огня постепенно затихала — кто-то дремал, привалившись к плечу соседа, кто-то тихо переговаривался, допивая последние глотки водки. Со стороны они выглядели как обычные друзья, отдыхающие на пляже тёплым летним вечером. Но Протасов теперь смотрел на них иначе. В каждом движении, взгляде, жесте искал признаки, которые, как он когда-то наивно верил, должны быть видны невооружённым глазом.

Маша поднялась, отряхнула песок с юбки и наклонилась к Диме.

— Я сейчас вернусь, — шепнула она и направилась к опушке леса, начинавшегося сразу за дюнами.

Дима кивнул, не отрывая взгляда от костра. По лицу пробежала тень беспокойства, но он остался сидеть.

— Вы заметили? — спросил Сомов и кивнул в сторону Маши. — Она идёт одна. А времени — уже за полночь.

— Здесь все всех знают, — ответил Протасов. — В Сегадайске всегда было безопасно. До недавнего времени.

Маша шла между соснами, углубляясь в лес ровно настолько, чтобы скрыться от любопытных глаз, но не настолько, чтобы заблудиться. Звуки костра и разговоры друзей постепенно стихли, остался шелест игольника под ногами и тихое поскрипывание веток на ветру. Луна пробивалась сквозь кроны, и пятна света и тени ложились ей под ноги неровным узором.

Маша остановилась в небольшой ложбинке между двумя старыми соснами. Место было удобное — укромное, но с хорошим обзором, чтобы видеть любого, кто подойдёт. Три стакана пива требовали выхода. Она задрала юбку, быстрым привычным движением спустила трусики до колен и присела на корточки.

Ночной воздух приятно холодил обнажённую кожу. Маша прикрыла глаза и замерла на несколько секунд в этой минуте уединения. В компании она всегда держала маску — весёлой, сильной, уверенной в себе девушки. Здесь, в темноте леса, можно было ненадолго позволить себе быть уязвимой. Можно было вспомнить, как Ольга смеялась над её шутками, как они вместе ходили на массаж, как обменивались сообщениями по ночам Внутри снова шевельнулась боль потери — глухая, тупая, никуда надолго не уходящая.

Что-то холодное коснулось её спины — не физически, а будто чей-то взгляд. По позвоночнику пробежали мурашки, волоски на руках встали дыбом. Древний, примитивный инстинкт кричал: «Ты не одна!» Маша медленно подняла голову, так и оставшись на корточках, в унизительной позе, не смея шелохнуться.

В двух метрах от неё между деревьями стояла неподвижная фигура. Силуэт на фоне ночного неба — чёрный, неразличимый в темноте, без единого опознавательного признака. Просто человеческая фигура. У Маши перехватило дыхание, она боялась даже выдохнуть, чтобы не выдать себя.

Она замерла, сначала подумала, что ей кажется, что игра теней и света создаёт иллюзию. Но нет — там стоял кто-то вполне реальный. Мужчина? Женщина? В темноте невозможно было различить. Высокий, широкоплечий или обман зрения?

Первой мыслью было: кто-то из своих решил подшутить, подсмотреть. «Дима, это ты?» — хотела крикнуть она, но горло перехватило, и ни один звук не вырвался из пересохших губ. В неподвижности силуэта не было ничего игривого, ничего, что указывало бы на розыгрыш. Только спокойное наблюдение — и от этого становилось жутко, по-настоящему жутко.