Море накатывало на берег, и волны стирали следы на песке.

Протасов и Сомов устроились на валунах метрах в тридцати от костра — достаточно далеко, чтобы остаться незамеченными в темноте, но близко, чтобы видеть каждый жест и каждую смену выражения лиц. Море билось о камни под ними, выплёскивало брызги на подошвы ботинок. В воздухе пахло йодом, мокрыми водорослями и дымом костра — этот запах напоминал Протасову детство, когда дикий пляж был местом для игр, а не точкой на карте преступлений.

Сомов методично разворачивал леденец — обычный его ритуал перед серьёзным разговором. Шуршание обёртки почти терялось в шуме прибоя, но Протасову казалось, что этот звук громче всех остальных. Краем глаза он следил за толстыми пальцами старшего следователя, которые разглаживали прозрачный фантик с педантичной точностью. Улыбка тронула губы Сомова, когда он наконец сунул леденец в рот и посмотрел на компанию у костра.

— Кто из четверых? — спросил Сомов, причмокивая леденцом.

Протасов вздохнул и потёр переносицу. Четверо мужчин — четверо подозреваемых. Дима допивает уже третий стакан водки. Ваня размахивает руками над гитарой. Коля — тихий, прижал к себе Свету. И Сергей — центр всей группы, человек, который одним словом менял настроение в компании.

— Не знаю, — признался Протасов и сам услышал горечь в собственном голосе. — Нормальные все парни. Знаю их с детства.

— Нормальные, — Сомов перекатил леденец с одной стороны рта на другую. — Почти все маньяки кажутся нормальными. В этом их главная сила. Никто не ждёт, что сосед по лестничной клетке, который помогает донести сумки, ночью выходит на охоту.

Протасов поморщился. Слово «маньяк» он не любил — оно казалось ему заёмным, книжным, уместным, скорее, на страницах жёлтых газет, чем в полицейских сводках. Но Сомов был прав: тот, кто задушил двух женщин, жил среди них, дышал тем же воздухом и улыбался тем же людям у того же костра.

— Но один из них только играет роль нормального, — Сомов прищурился, посмотрел на компанию внимательно и сухо. — Наблюдайте за их жестами и паузами. За тем, как они смотрят друг на друга, как долго держат взгляд, как касаются. Тело не умеет лгать так хорошо, как язык.

Протасов послушно всмотрелся в освещённые огнём лица. Дима пил жадно и быстро — как пьют не от радости, а от горя, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Его пальцы с въевшейся машинной смазкой крепко обхватывали пластиковый стаканчик.

— Дима Оборотов, — начал Протасов. — Тридцать один год. Автомеханик. Пьёт сейчас больше обычного.

— Отношения с жертвами? — голос Сомова прозвучал ровно, по-деловому.

— Знал обеих. С Ольгой знаком особенно хорошо — она часто делала ему уколы от радикулита.

Сомов кивнул, будто отметил что-то для себя. Взгляд его переместился на Ваню, который рассказывал сейчас что-то смешное и сопровождал каждое слово широким взмахом рук.

— Этот говорит слишком громко, — заметил Сомов. — Заполняет пространство звуком, чтобы никто не заметил пустоты.

— Иван Соколов. Двадцать девять лет. Бармен в «Маяке». Местный шутник, — Протасов и сам не заметил, как на губах у него появилась улыбка. — Помню, как он в школе

— Не отвлекайтесь, — мягко прервал его Сомов. — Отношения с жертвами?

Улыбка с лица Протасова исчезла мгновенно.

— Зину он почти не знал. Ольга была подругой его девушки — Наташи.

Рядом с ним сидела Наташа — ухоженная, с уверенной осанкой и высокомерным поворотом головы. Её рука то и дело касалась плеча Вани, словно проверяя, на месте ли он.

— А этот почти не разговаривает, — Сомов кивнул в сторону Коли, который сидел и обнимал Свету. — Все семейные психопаты такие — сидят в уголке, молчат, наблюдают, а когда взрываются, соседи говорят: «Он был таким тихим, никто не мог и подумать…»

Протасов поморщился. Ему не нравилось, как легко Сомов вешал на людей ярлыки.

— Николай Савин. Двадцать восемь лет. Работает на почте. Вы правы, он всегда был молчаливым. Но не думаю, что это

— Дело не в том, что он молчит, — перебил Сомов. — Дело в том, как он смотрит. Видите? Скользит взглядом по всем, но ни на ком не задерживается. Будто всё происходящее его не касается.

Протасов всмотрелся внимательнее. Коля и правда смотрел отстранённо. Только когда Света шептала ему что-то на ухо, лицо его на мгновение оживало. Изредка он кивал, но в движениях его была странная механичность, словно кивал не он, а кто-то за него.

— С жертвами?.. — Сомов спросил, не глядя на Протасова.

— Ольга делала его бабушке уколы от давления. Зина не уверен. Возможно, когда-то пересекались.

Сомов перевёл глаза на Петю — самого молодого в компании. Петя слушал Ваню, и каждая эмоция проступала у него на лице так явно, что казалась преувеличенной, почти театральной.