Он осторожно поднял руку матери и положил на стол. Кожа была уже не просто холодной — она казалась чужой, не маминой. Рука как будто принадлежала кому-то другому. Кукле. Манекену. Тому, что осталось от человека, который когда-то здесь жил.
Счёт больше не помогал. Цифры путались, растворялись. Один, два… пять? Или четыре? Сосредоточиться не получалось.
Рядом с бутылкой Петя заметил сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул медленно, с трудом удерживая листок дрожащими пальцами. Почерк матери — неровный, буквы наползали друг на друга:
«Прости меня, Петенька. Я больше не могу. Игорь забрал твои деньги и ушёл. Все деньги. Прости, что не уберегла. Я так устала. Позаботься о себе. Ты сможешь. Ты сильный. Мама».
Дрожь усилилась, перешла с рук на всё тело. Зубы начали стучать, хотя в квартире было тепло. Петя попытался сглотнуть, но горло перехватило. Комната поплыла, стены поехали, потолок просел, и осталась только одна точка перед глазами — застывшая фигура с запрокинутой головой.
Вспомнилось, как однажды на автобусной остановке подростки окружили его. «Эй ты, покажи, как ты читаешь», — скалился главный, высокий и худой, с прыщавым лицом. А потом откуда-то появилась мама — крепко схватила обидчика за шиворот и развернула к себе. «Если ты ещё раз тронешь моего сына — любым пальцем, любым словом — я найду тебя и переломаю руки. И это не угроза. Это обещание». Голос был тихим, но парень побелел. Больше его никто не трогал.
А теперь её нет… Нет её голоса, нет защиты, нет шагов по коридору. Холод от кухонного стола расползался по квартире.
Петя должен что-то сделать — вызвать кого-то, позвонить. Но телефон остался в комнате, а ноги отказывались двигаться. Он продолжал стоять рядом с телом. Где-то внутри что-то ломалось — то, что ещё верило: она бросит пить, они снова будут семьёй, всё как-нибудь выправится.
Вот так выглядит смерть. Не страшная. Не торжественная. Просто мама сидит на стуле, но её здесь больше нет…
— Ма-ма, — произнёс Петя по слогам, будто учился говорить заново. — Ма-ма.
Мир размылся, утонул в слезах, которые наконец хлынули. Петя рухнул на колени, уткнувшись лицом в неподвижные колени матери, и зарыдал — громко, отчаянно, как в детстве, когда ещё можно было плакать и не стыдиться.
За окном садилось солнце. Свет падал на стол, на бутылку, на записку. На маму. Тени ползли по углам, но Петя не видел — глаза были закрыты, лицо мокрое, руки вцепились в подол её халата.
Он сам не помнил, как оказался на лестничной площадке. Секунду назад стоял на коленях, а теперь прохладный воздух подъезда холодил мокрое лицо. Дверь квартиры захлопнулась за спиной — тяжело, окончательно. Что-то внутри гнало его прочь от смерти, от застывшей фигуры, от записки. Прочь!
Ноги сами несли вниз. Шестьдесят восемь, шестьдесят семь, шестьдесят шесть… Счёт шёл в обратную сторону, уносил куда-то, подальше. Ладонь судорожно сжимала перила, холодный металл, с которого давно содрали деревянные поручни, царапал кожу, но боль была далёкой, чужой.
Сорок четыре, сорок три… Ботинки с не завязанными шнурками громко стучали по ступенькам, эхо разносилось по пустому подъезду. На площадке третьего этажа мелькнуло лицо соседки — женщины с поджатыми губами, которая считала Петю «неполноценным» и всегда говорила о нём в третьем лице, даже обращаясь напрямую. Она что-то спросила, но слова не пробились сквозь гул в ушах. Остались только шаги и цифры.
Двадцать два, двадцать один… Сознание само подбрасывало другие числа — сорок два года маме исполнилось в марте, семь лет прошло с появления Игоря, десять дней назад они в последний раз смотрели вместе телевизор, и мама смеялась над глупым шоу, а рука гладила сына по волосам, как в детстве.
Пять, четыре, три… Последние ступеньки — и Петя вывалился из подъезда в поздний июньский вечер. Воздух был тёплым, густым, пахло асфальтом и пылью. Темнело. Жёлтые фонари бросали круги света на тротуары.
Петя остановился, хватая ртом воздух. Вдох — выдох, вдох — выдох. Голова кружилась, в висках стучало.
Ноги сами выбрали направление. Не домой — дома больше нет. Дом — это когда тебя ждут. Петю не ждал никто. Тысяча двести шагов до моря — привычный маршрут, он ходил по нему годами. Мимо детской площадки с разноцветными качелями, которые скрипели даже без ветра. Мимо продуктового с облупившейся вывеской, где продавщица Нина всегда давала ему конфету — «по секрету, только тебе». Мимо аптеки со светящимся зелёным крестом, куда мама заходила каждый месяц за таблетками «от головы».
Петя шёл, и по лицу текли слёзы — не рыдания уже, а что-то другое… Они медленно текли, оставляя дорожки на щеках, тело плакало само, без его участия. Он их не вытирал. Не замечал, как капли стекают по подбородку и шее, впитываются в воротник.