Человек в светлой куртке шёл навстречу, но в последний момент перешёл на другую сторону улицы, бросив на Петю странный взгляд — не то испуганный, не то брезгливый. Может, он выглядел жутко с мокрыми глазами и пустым лицом. А может, от него несло чем-то — тем, что осталось после прикосновения к маминой ледяной руке.

Четыреста двадцать один, четыреста двадцать два… Петя автоматически считал шаги, сбивался, начинал заново. Счёт всегда делал мир понятным, но сейчас цифры были просто звуками. В голове билось одно: мама умерла, мама умерла, мама умерла…

Шестьсот девяносто шесть, шестьсот девяносто семь… Свет фонарей выхватывал детали, которые днём не замечаешь: трещина на асфальте, окурок у столба, мятая пивная банка. Петя видел всё слишком чётко — мир стал резким, контрастным, неправильным.

Тело двигалось само: шаг, ещё шаг, поворот, переход через дорогу, ещё шаг. Движения автоматические, маршруты выученные. Ноги знали дорогу, даже когда голова отключилась.

Восемьсот пятьдесят четыре, восемьсот пятьдесят пять… Набережная приближалась, Петя уловил это по запаху — смесь морской соли, водорослей и дешёвых шашлыков из палаток для туристов. Ещё несколько шагов, и вот она — тёмная полоса моря за линией фонарей, чёрная вода с серебряной дорожкой от луны, уходящей к горизонту.

Море всегда успокаивало его. Лучше таблеток, лучше маминых рук на плечах, лучше счёта и ритуалов. Но сегодня даже море было чужим. Волны шумели так же, накатывали на берег в прежнем ритме — а внутри ничего не отзывалось. Что-то сломалось. Или вытекло со слезами. Пусто.

Девятьсот тридцать три, девятьсот тридцать четыре… Петя свернул с набережной, уходя от моря. Ноги несли по знакомым улицам, мимо спящих домов с тёмными окнами и редкими светящимися прямоугольниками. Там жили люди. Обычные люди. У них матери не пили водку литрами. Не писали записок.

В голове мелькали обрывки воспоминаний. Мама, молодая, с ярко-красной помадой на губах, ведёт его за руку в первый класс. Мама с покрасневшими веками, обнимает после того, как дети во дворе назвали «дауном» — и Петя хоть и не понял, что это значит, но понял, что это оскорбление, обидное слово. Мама, с дрожащими руками и запахом спиртного, говорит, что всё будет хорошо, ей просто нужно «немного отдохнуть». Мама, неподвижная и холодная, с синими губами…

Тысяча девяносто восемь, тысяча девяносто девять, тысяча сто… В другой жизни, всего несколько часов назад, этот путь привёл бы его домой. Но сейчас ноги несли в другое место. Туда, где ждала синяя чашка с нарисованным маяком, тихий голос и глаза, которые смотрели на Петю, как на человека, а не как на диагноз.

Кирин дом был старой постройки, кирпичный, с облупившимся фасадом и широкими подъездными дверями. Петя вошёл внутрь, и запах сырости и кошек накрыл его. Одна, две… Он начал считать ступеньки, поднимаясь на третий этаж. В висках стучало, дыхание вырывалось короткими всхлипами.

Сорок восемь. Остановился перед дверью. Квартира 17, третий этаж. Он был здесь совсем недавно, пил чай и рассказывал про коллекцию ракушек. Рука машинально поднялась, чтобы постучать, но замерла в воздухе. Слова пропали. Как объяснить то, что случилось? Как рассказать о маме, о записке, о холоде её рук, который до сих пор ощущался на кончиках пальцев?

Петю била крупная дрожь, голос пропал, а ноги приросли к полу.

За дверью послышались шаги — лёгкие, осторожные. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и на пороге возникла Кира — в домашних брюках и свободной футболке, с встревоженным лицом.

Их взгляды встретились. Петя увидел, как меняется её лицо — от удивления к чему-то другому. Она не спрашивала, что случилось. Не требовала объяснений. Просто смотрела на него. Долго. Внимательно. Как умела только она.

— Петя, — произнесла Кира тихо, одними губами.

В этот момент что-то изменилось в её взгляде. Кира смотрела на него странно, будто видела кого-то другого. Глаза заблестели, а рука, потянувшаяся к плечу Пети, на мгновение замерла. Петя не понимал, что происходит, но ощутил внезапную тяжесть в груди. Знал только, что в комнате у Киры стояла фотография молодого человека, чем-то неуловимо похожего на самого Петю.

Не говоря больше ни слова, Кира протянула руку и мягко втянула его в квартиру. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком. Здесь пахло лавандой. И ещё чем-то — Петя не сразу понял, чем. Домом. Так пахнет, когда кто-то живёт по-настоящему, а не просто существует между бутылкой и телевизором.

Кира обняла его — не так, как обнимала мама, торопливо и крепко, а по-другому: осторожно, бережно. Ладони скользнули по спине, легли на лопатки, притягивая ближе. Жар чужого тела просачивался сквозь одежду. От этого тепла внутри что-то оттаивало — медленно, больно.

И тогда всё, что Петя сдерживал, прорвалось наружу. Он заплакал по-настоящему — не теми тихими слезами, что текли всю дорогу, а судорожными, рвущими горло рыданиями. Звуки, которые вырывались, были страшные, нечеловеческие. Петя цеплялся за Киру, сжимая её плечи так крепко, что наверняка оставлял синяки.