— Не хотел этого делать, — произнёс он с сожалением, доставая из кармана что-то блеснувшее в темноте. Ольга с ужасом узнала медицинские ножницы.

Ткань расходилась с негромким треском. Бледно-голубой бюстгальтер с маленьким бантиком посередине обнажился в лунном свете. Ладони скользнули под юбку, задирая её вверх. Ножницы вспороли резинку колготок, затем хлопковые трусики с мелким цветочным узором — те, что Ольга надела утром, думая только о долгой смене. Холодный металл царапал кожу, оставляя за собой тонкие красные линии.

Прохладный ночной воздух коснулся обнажённого тела, вызвав дрожь. Между ветвями сосен просвечивал кусочек созвездия Большой Медведицы, которое Ольга показывала младшему брату в детстве, держа за руку, — сейчас эти же далёкие огни равнодушно светили над её унижением.

Ладони нападавшего, такие слабые и дрожащие в больнице, сейчас двигались с чудовищной уверенностью, срывая с неё остатки одежды. Запах пота становился сильнее, смешиваясь с хвоей и сыростью земли, и от этой смеси к горлу подступала желчь.

— Пожалуйста, не надо, — шептала девушка, уже зная, что это бесполезно. — Никому не скажу, клянусь. Просто отпусти меня.

— Поздно, — голос нападавшего звучал странно нежно, почти с сожалением. — Это должно произойти. Это судьба.

Сквозь остатки профессионального мышления Ольга понимала: он живёт в другой реальности, где их связывают какие-то особые отношения, где это насилие — проявление любви или предназначения. Психопатология, которую можно было бы разбирать на медицинских курсах, если бы она не была направлена на неё саму.

Он раздвинул ей ноги с такой силой, что мышцы отозвались острой болью, тело Ольги сопротивлялось, но это лишь увеличивало его ярость. А потом что-то разорвалось — не только физически, но и внутри сознания.

Боль была острой, жгучей, заполняющей всё существо. Ольга слышала собственные всхлипы откуда-то издалека, будто это происходило с кем-то другим. Сквозь слёзы видела черты насильника — сосредоточенные, с закушенной губой и потом, стекающим по вискам, и в нём не было ничего общего с тем пациентом, который благодарил кивком за каждую таблетку.

Каждое движение было наполнено яростью — не страстью, а гневом, который находил выход в этом акте. Физическая боль сливалась с эмоциональной, и над головой шумели сосны, заглушая звуки своим безразличным шелестом.

Время растянулось, потеряло значение, и Ольга не знала, длится ли это минуты или часы. Реальность сузилась до этого кошмара, этого унижения. В какой-то момент она перестала сопротивляться — не из смирения, а из инстинкта самосохранения: тело, которое не могло убежать, выбрало другую стратегию — минимизировать повреждения, переждать.

Сознание отделилось от происходящего, уплывая в защитную диссоциацию — психологи называют это механизмом выживания, — и часть Ольги смотрела со стороны на молодую женщину в разорванной одежде, распластанную на земле, и мужчину над ней, превратившегося из пациента в хищника.

Когда он наконец закончил, Ольга почувствовала его дыхание на шее — прерывистое, горячее, влажное, пахнущее мятной жвачкой. Абсурдный, неуместный запах, будто он специально освежил дыхание перед тем, как уничтожить чью-то жизнь.

— Теперь мы всегда будем вместе, — прошептал он, и в голосе слышалось странное удовлетворение, словно он только что совершил что-то значительное и правильное.

Ольга ничего не ответила, потому что слова потеряли смысл. Смотрела вверх сквозь ветви деревьев, думая о том, как ещё двадцать минут назад строила планы на завтрашний выходной: фильм с Милой, книжный магазин, клубничные вафли — обычная жизнь, которая теперь казалась чем-то из другой вселенной.

Ладони нападавшего внезапно обхватили её шею. Пальцы сомкнулись на горле с неожиданной силой, перекрывая воздух, и Ольга пыталась оттолкнуть его, царапая ногтями, но он только сильнее сдавливал, стремясь выжать остатки жизни.

Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь хрип. В глазах потемнело, и огни созвездий над головой начали расплываться и множиться. Лёгкие горели от недостатка кислорода, паника захлестнула сознание последним усилием, а потом начала отступать, сменяясь странным спокойствием.

Где-то на границе затухающего сознания мелькнула последняя горькая мысль: не увидит Милу завтра, не посмотрит фильм, не купит книгу, не съест любимые вафли. Это был не просто последний рабочий день — это был последний день вообще.

Мрак сгустился, поглощая всё — боль, страх, осознание. Последнее, что Ольга почувствовала, — как пальцы разжимаются на горле, будто нападавший потерял интерес, когда жертва перестала сопротивляться.