Кира, собравшись с силами, попыталась встать, помочь, но ноги подкашивались. Она могла только смотреть, как Протасов избивает Петю, и при каждом ударе её передёргивало, как от тока.

— Остановись! — кричала она, зная, что слова ничего не изменят. — Остановись!

Но Протасов не останавливался. Петя уже почти не сопротивлялся. Стоял, привалившись к стене, подставляя избитое тело, но не отступая ни на шаг. Кровь текла по лицу, заливая глаза, губы, подбородок. Дышать он мог только короткими прерывистыми вздохами — сломанное ребро не давало вдохнуть полной грудью. Но он стоял. Между ней и Протасовым.

Протасов отступил на шаг, набирая силу для последнего удара. Кира видела это по развороту корпуса, по тому, как сместился центр тяжести. Она закрыла глаза.

Но вместо удара раздался оглушительный грохот из прихожей. Кира открыла глаза. Входная дверь слетела с петель — ударилась о стену коридора, затрещало дерево. Через секунду в проёме кухни возник Сомов. За ним — двое в форме, с пистолетами наготове.

— Руки за голову! На пол! — закричал Сомов, но Протасов, казалось, не слышал — стоял над Петей с занесённой рукой и смотрел куда-то мимо, как будто забыл, где находится.

— Протасов! — Сомов шагнул вперёд, доставая наручники. — Руки за голову! Это приказ!

Протасов медленно повернулся. Лицо было спокойным, расслабленным, как у человека, которого разбудили, и он ещё не понял, что происходит. Посмотрел на Сомова, на Киру, снова на Петю.

— Я должен был закончить, — произнёс он тихо. — Я должен был…

Но Сомов уже был рядом. Одним резким движением сбил его с ног, прижал к полу, заломил руки за спину. Наручники щёлкнули. Протасов не сопротивлялся — лежал лицом вниз, и лицо было такое же спокойное и пустое, как вначале, когда он стоял за дверью с блокнотом.

Кира наконец поднялась. Ноги дрожали, голова кружилась, но она заставила себя шагнуть — раз, другой. Подошла к Пете. Он всё ещё стоял у стены, весь в крови, с разбитым лицом, но живой.

— Петя, — прошептала она. — Ты в порядке?

Петя медленно повернул к ней голову. Один глаз полностью закрыт отёком, второй едва приоткрывался — мутный, залитый кровью, но Петя смотрел на неё и узнавал, и этого было достаточно.

— Я нашёл красивую ракушку, — голос его был хриплым от боли, но твёрдым. — Белую, с розовым. Значит, должен быть хороший день…

И тут ноги его подкосились — он сполз вниз, привалившись спиной к стене. В руке, несмотря ни на что, белела ракушка с нежным розовым отливом — он держал её так, как держал все свои ракушки: осторожно зажав в ладони, чтобы не повредить.

Сомов поднялся, подошёл к ним. Опустился на колени рядом с Петей, осторожно коснулся его плеча.

— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Всё закончилось. Врач уже едет.

Кира почти не слышала его. Она смотрела на Петю — перекошенное от боли лицо, тёмные пятна крови на щеке и подбородке, окровавленные пальцы, сжимающие ракушку, — и не могла отвести взгляд, потому что казалось, если она отведёт глаза, то не удержится и упадёт.

— Она для тебя, — Петины губы скривились в подобие улыбки. Рука дрожала, но дотянулась. — Самая красивая. Нашёл на краю пляжа, где вода.

Кира взяла ракушку, стараясь не задеть его пальцы. Боялась причинить лишнюю боль.

— Спасибо, — прошептала она, и слёзы хлынули — она зажмурилась, не пытаясь их остановить, потому что сил на это уже не было. — Она красивая… Правда.

Петя кивнул, но силы наконец оставили его — он продержался слишком долго на одном упрямстве, и когда оно кончилось, тело разом перестало слушаться. Он начал заваливаться набок, неуклюже, как стул, у которого подломилась ножка.

Кира подхватила его, не дала упасть, осторожно опустилась рядом.

— Петя! — она обхватила его, стараясь удержать в сознании. Петя оказался легче, чем она ожидала, — рёбра под футболкой торчали, острые, и она испугалась, что сожмёт слишком сильно и сделает хуже. — Посмотри на меня!

Он послушался — глаза медленно нашли её взгляд. Правый почти не открывался, веко опухло и посинело. Левый смотрел ясно, и Петя смотрел на неё так, как смотрел всегда, когда приносил с пляжа особенно удачную ракушку, заранее зная, что она обрадуется.

— Всё хорошо, — прошептал он.

Голос сорвался в хриплый кашель. Из уголка рта показалась кровь — алая, яркая. Кира вытерла её рукой, не задумываясь.

— Тише. Не говори. Врач едет.

Но лицо Пети бледнело, приобретая восковой оттенок. Дыхание делалось всё мельче, прерывистее. Ладонь, которую Кира сжимала в своей, была холодной.

— Мне холодно, — произнёс Петя, и голос у него сделался тонкий, как у мальчишки, а нижняя губа дрогнула точно так же, как дрожала, когда он просыпался от кошмаров. — Почему так холодно?