— Не раньше, чем он перестанет прятать их за словом “трагедия”.

Я не знаю, как он понял, что спорить нельзя.

Может, услышал в моем голосе не упрямство, а то же, что сам чувствовал на маяке. Может, наконец поверил, что иногда меня нужно не спасать от действия, а дать закончить его.

Он не отнял мою руку.

Он положил свою ладонь рядом, на правый знак огня.

Не открывая хранилище.

Поддерживая свидетельский круг.

— Тогда не одна, — сказал он.

Огонь Воронцов вошел в сине-золотой свет не как приказ. Как опора.

Ладислава, все еще у пролома, оттолкнулась от стены и, пошатываясь, подошла к белому полукругу. Кольцо на ее пальце треснуло. Она поморщилась, но приложила руку к морозному знаку.

— И не без Морозных, — сказала она.

Белый свет лег в круг.

Три силы сошлись не для передачи власти.

Для свидетельства.

Дверь ударила светом в последний раз.

Кленецкий закричал.

Не от боли. От ярости.

Его серые сети загорелись одна за другой, вынося наружу скрытые распоряжения, подложные акты, имена лекарей, дознавателей, подставных свидетелей. Каждая попытка удержать чужую волю проявилась вокруг него как темная нить, и каждая нить сгорала в огне Ладоги.

Тихон сбил последнего серого плаща и бросился к Кленецкому.

Тот попытался уйти в боковой проход, но путь за ним уже закрывал Буревой.

Я не сразу поняла, откуда он взялся. Потом увидела за его плечом Евсея и двух воронцовских стражников. Видимо, свисток и огонь подняли не только Аскольда. Старые ходы Ладожских открылись тем, кто шел не за властью, а за живыми.

Буревой держал меч обнаженным.

— Остромир Валентинович, — сказал он почти весело. — Я многое видел в жизни, но чтобы человек сам связал себя протоколами и потом удивлялся, что они его догнали, — такое впервые.

Кленецкий отступил.

Впервые — по-настоящему.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Понимаю, — ответил Буревой. — Порчу вам вечер.

Тихон подошел сбоку.

Аскольд снял руку с двери и шагнул к Кленецкому. Рана на плече снова открылась, но он шел прямо. Не как генерал при звании. Не как дракон при силе. Как человек, который наконец смотрел на того, кому слишком долго верил.

— Остромир Кленецкий, вы задержаны как организатор саботажа Северного маяка, подлога родовых печатей, незаконного удержания Светозара Ладожского, убийства Савелия Жарина через Миронега Глебова и попытки принудительного открытия договорного хранилища.

Кленецкий поднял подбородок.

— У вас нет полномочий меня задерживать.

Аскольд посмотрел на Буревого.

Князь усмехнулся.

— А у меня есть. От имени совета, который только что видел достаточно, чтобы подавиться собственными печатями.

— Совет еще не вынес решения.

— Вынесет, когда я приведу вас в зал живым. Или очень убедительно объясню, почему не живым. Выбирайте законный путь, канцлер. Вы ведь любите форму.

Кленецкий молчал.

Потом медленно поднял руки.

Не сдаваясь внутренне. Такие люди редко сдаются. Но понимая, что сейчас продолжение борьбы разрушит его быстрее, чем пауза.

Тихон надел на него не обычные путы, а темные воронцовские браслеты без печатей. Старое железо, ключ, живая стража. Никаких удобных магических замков, которые можно открыть словом.

Я попыталась отнять руку от гнезда.

Не получилось.

Печать словно прилипла к двери. Боль вернулась сразу, резкая, глубокая. Я дернулась, и колени подогнулись.

Аскольд оказался рядом быстрее всех.

— Дарина?

— Не отпускает.

Ладислава подняла голову от морозного знака.

— Круг закрыт не полностью. Нужен ключевой выбор, иначе договор будет держать ее как носителя.

— Какой выбор? — спросил Аскольд.

— Хранилище ждало передачи власти. Мы потребовали суда. Теперь нужно сказать, кому возвращается право на договор.

Все посмотрели на меня.

Разумеется.

Ключ Ладожских был не кольцом. Не металлом. Не удобной вещью, которую можно передать в сейф.

Это была ответственность.

Я закрыла глаза.

Передо мной стояли все: прежняя Дарина, которая позвала меня; Светозар, оставивший письмо и выживший под печатью; Ладислава, слишком долго готовая стать чужой скобой; Аскольд, потерявший мундир и нашедший смелость не держать меня как вещь; люди у маяков, которых никто не спросил, кому принадлежит свет.

Я открыла глаза.