Я вздохнула и указала на два кресла у камина.

— Присаживайтесь. Оба. Давайте поговорим как цивилизованные… существа. Или как мать и сын, что, по сути, одно и то же, только с большим количеством невысказанных претензий.

Он не двигался, его взгляд метнулся к Тени, а затем вернулся ко мне.

— Кто ты такая, чтобы…

— Я — зеркало, — перебила я. — Неудобное, кривое, говорящее то, что вы не хотите слышать. И сейчас я — ваш проводник. Потому что если вы сейчас разнесете этот кабинет, вы докажете лишь одно: что вы до сих пор тот самый мальчик, который боится разговора с мамой. Если цель всей вашей жизни и вашего величия — убежать от этого разговора, то вперед. Кувалду дать?

Он сел. Резко, почти падая в кресло. Его величие испарилось, обнажив усталого, сломленного мужчину с глазами, пустыми от столетий одиночества. Тень мягко опустилась напротив.

Я устроилась на краю стола между ними, чувствуя себя самым странным семейным терапевтом во всех мирах.

— Итак, вы, — кивнула я Верховному, — многие века совершали поступки, которые ваша же совесть, облеченная в образ самого важного для вас человека, осуждала. А вы, — взгляд на Тень, — вместо того чтобы искать диалога, копили обиду и сеяли философский пессимизм, что, честно говоря, контрпродуктивно. Прекрасная динамика. Прямо учебник по токсичным отношениям с самим собой.

— Она душила меня, — вырвалось у Верховного. Он смотрел на Тень, и в его голосе снова зазвучала детская обида. — Ее вечные “нельзя”, “опасно”, “подумай о последствиях”! Я не мог дышать! Я хотел… лететь!

— А я боялась, что ты упадешь и разобьешься, — тихо сказала Тень. Ее дымчатые черты казались печальными. — Или, что еще хуже, разобьешь кого-то другого. Ты всегда был таким… ярким. Таким неудержимым. Огонь без контроля сжигает все на своем пути, включая того, кто его носит.

— И что?! — он вскочил, но уже не кричал. Голос его срывался. — Я должен был вечно сидеть на привязи из-за твоих страхов? Мир жесток! Чтобы выжить в нем, нужно быть сильнее всех! Жестче всех!

— А чтобы жить в нем, — парировала я, — нужно не только брать, но и отдавать. Не только разрушать, но и созидать. Не только внушать страх, но и вызывать уважение. А иногда — и любовь. Вы когда-нибудь задумывались, почему вокруг вас только придворные да льстецы? Потому что вы сами отсекли всех, кто мог бы быть рядом по-настоящему. Кто мог бы сказать вам “ты не прав” и не быть за это испепеленным. Вы обрекли себя на одиночество, ваше величество. И теперь пришли сюда не за властью — за спасением. От себя самого.

Он снова опустился в кресло, закрыв лицо руками.

— Я… я не знал другого пути, — прошептал он. — Все, что я делал… казалось единственно верным.

— Потому что ты заглушил внутренний голос, который мог бы предложить другие варианты, — сказала Тень. Ее голос стал чуть теплее. — Ты не слушал, сынок. А другие боялись тебе перечить. И вот результат: ты на вершине мира, который сам же и сделал холодным и пустым. И ты ненавидишь ту часть себя, которая об этом помнит и плачет.

Он поднял голову и по его идеальным, бессмертным щекам текли слезы. Настоящие.

— Что… что же мне теперь делать? Я не могу… я не могу все отменить.

— Никто и не просит, — мягко сказала я. — Речь не об отмене. Речь о признании. О том, чтобы наконец-то встретиться со своей совестью не как с врагом, а как с частью себя. Неудобной, да. Болезненной, конечно. Но — своей. Без нее вы — неуправляемая стихия. Без вас она — бесплотная скорбь. Вы — единое целое. Пора прекратить эту шизофреническую гражданскую войну внутри одной личности.

Он долго молчал, смотря то на меня, то на Тень. Борьба в его глазах утихала, сменяясь усталым пониманием.

— Это… будет больно?

— Первое время — да, — согласилась я. — Признавать свои ошибки, особенно столетней давности, занятие не для слабонервных. Но эта боль — как боль в сломанной кости, которую наконец-то правильно сложили. Она предвещает исцеление.

Он глубоко вздохнул, встал и подошел к Тени. Не с покаянием вассала, а с осторожностью испуганного сына. Протянул руку. Ее дымчатая, прохладная ладонь легла поверх его пальцев.

Не было вспышек света, небесного хора или драматических превращений. Просто черты его лица стали мягче. А ее очертания — чуть четче, человечнее и обрели едва уловимые черты мудрой, уставшей женщины.

— Ладно, — выдохнул он. — Не обещаю, что у меня получится, но я буду стараться.

— Зато, честно, — утвердительно кивнула я.

Еще какое-то время Верховный дракон смотрел на свою Тень, а затем, благодарно кивнув ей, повернулся и пошел к двери. На пороге остановился, обернулся ко мне. Его глаза, красные от напряжения, посмотрели на меня с кристальной ясностью.

— Спасибо, тебе, — сказал он просто, без титулов, без величия. — За смелость. И за… милосердие.