— Ага, то есть мое присутствие тебя будит? — начала я строить гипотезы, чувствуя азарт исследователя, который пересиливал страх. — Интересно. Значит, ты спала, пока здесь царила вечная мерзлота и тоска. А я принесла с собой… ну, не солнечный свет, конечно, но хотя бы попытку что-то изменить. И это тебя потревожило. Ты — что-то вроде… тени? Но не личной тени, как в юнгианской психологии… что-то большее. Системное. Тень всего этого места. Или… того, кто это место создал?

Я смотрела на колышущуюся черноту и кусочки пазла начали складываться в голове. Запретный подвал. Существо, питающееся отчаянием и сеющее апатию. Проснувшееся именно сейчас.

Голос тени прозвучал снова, но теперь в нем было меньше презрения и больше… усталой горечи.

— Ты слишком много видишь, дитя света. И слишком мало знаешь. Ты даже не представляешь, что несешь в себе. И кем был твой отец.

Меня будто ударило током.

— Мой отец? Ты что-то знаешь о моем отце?

Тень заколебалась, словно в нерешительности. Потом ее форма немного изменилась, стала чуть более четкой, напоминая очертания могучей, но сгорбленной фигуры в мантии.

— Я знаю, что он поймал меня, — неохотно стала рассказывать Тень. — Заточил здесь. Вы излучаете одинаковый свет. Но сейчас, когда я проснулась, ты в опасности, дитя.

Она сделала паузу и следующие ее слова прозвучали так тихо, что я едва могла разобрать их, но они отпечатались в сознании с ледяной ясностью:

— Потому что свет нельзя спрятать в тени, — продолжала говорить загадками Тень. — Он всегда найдет выход. И разбудит то, что спало.

— Почему я в опасности? — решила все-таки уточнить я.

— Потому что, я — его величайший позор, — пояснила Тень, но яснее не стало. — Его непризнанная жестокость. Его… отражение, которое он отсек и заточил, чтобы стать тем, кем стал.

Я замерла, пытаясь осмыслить услышанное. Сердце бешено колотилось.

— Чьим отражением? — спросила я, надеясь на более понятное объяснение. — Чья ты Тень?

Из черной массы протянулась бесформенная “рука”, указывая вверх, туда, где находился мир, а за его пределами — трон Верховного Дракона.

Голос прозвучал в последний раз, наполненный бесконечной, старой горечью и странным облегчением от признания:

— Я — Тень того, кто сидит на золотом троне, — наконец, сообщила Тень. — Я — все, что он отрицал в себе, чтобы править. И твой отец… твой отец был тем, кто помог ему от меня избавиться, а ты разбудила меня. Поэтому ты в опасности.

Глава 19. Ледяной гнев и пламенная капитуляция

Сайрон

Я материализовался, посреди коридора, ведущего в подвал, и едва не упал от собственного импульса. Первым, кого увидел — это был Искрик.

Дракончик сидел, сжавшись в комок у самой двери в преисподнюю, и дрожал так, что его чешуя побрякивала о каменный пол, а из пасти вырывались прерывистые, испуганные клубы дыма.

— Господин ректор! — завыл он, увидев меня и в его голосе была такая чистая, детская паника, что внутри все перекосило. — Она там! Оно проснулось и… и съело ее! Я слышал разговоры, а потом тишина! Она не отвечает!

Мысль, холодная и острая, как шило, вонзилась мне под ребра.

— Спокойно, — бросил я, и мой собственный голос прозвучал чужим, металлическим, лишенным всякой интонации. Внутри же бушевал ураган, по сравнению с которым арктические бури казались легким бризом. — Сейчас разберемся.

Я толкнул дверь и та, подчиняясь грубой силе, распахнулась с глухим стуком, от которого с потолка посыпалась пыль веков.

И замер.

Ожидал я увидеть что угодно. Поглощенную тьму. Облик древнего ужаса. Бездыханное тело в желтом платье (черт возьми, почему мой мозг тут же выдал именно этот образ?).

Но увидел я нечто совершенно иное — то, что не поддавалось никаким логическим объяснениям.

Летиция сидела там, в самом эпицентре леденящего отчаяния, исходившего от сгустка черной, колышущейся тени. Сидела, оперевшись спиной на колонну, подперев голову рукой, и… вела диалог.

Нет, не молилась, не пыталась защищаться. Она просто РАЗГОВАРИВАЛА. Ее губы двигались, на лице читалась сосредоточенность и то самое, чертово, солнечное упрямство.

Тень Верховного — самое опасное, самое запретное, что было скрыто в недрах моей академии. И она — Летиция Саншайн, практикантка в синей форме — вела с ней беседу, будто она была ее внеочередным, но очень назойливым клиентом.

В груди у меня что-то громко щелкнуло. Это был не звук, а ощущение — лопнула последняя ледяная связка, сдерживающая тот вихрь эмоций, что клокотал во мне с момента ее похищения, с того дурацкого сна на моем плече, с метки Истинности, что пылала на коже.