Я не помнил, как пересек комнату. Одно мгновение я был в дверях, другое — уже рядом с ней, наклоняясь и хватая ее за руку выше локтя. Не грубо, но с такой силой, что она ахнула от неожиданности и резко поднялась на ноги. В ее карих глазах мелькнуло удивление.

— Выходим, — прорычал я низким, опасным голосом, который обычно использовал, чтобы замораживать целые залы. — Сейчас же.

Я не дал ей вымолвить ни слова, просто развернул и потащил за собой, спиной заслоняя от той черной массы, которая, казалось, наблюдала за нами с тихим, заинтересованным любопытством.

Чувствовал на спине ее взгляд — тяжелый, древний, полный той самой горечи, о которой она, судя по всему, только что вещала Летти.

Мы поднялись по лестнице, прошли коридорами. Я не отпускал ее руку. Мои пальцы, должно быть, впивались ей в кожу, но я не мог ослабить хватку.

В голове гудело одно:

“Она здесь. Жива. Цела. Говорила с Тенью. Боги, она говорила с Тенью Верховного! Сам дурак! Не нужно было оставлять ее одну!”

Я втолкнул ее в свой кабинет и захлопнул дверь с такой силой, что стекла в витраже задребезжали. И только тогда отпустил.

Первые мгновения я просто молча шагал от окна к столу и обратно. Шаги были резкими, отрывистыми, поскрипывающими по тому самому, чертову ковру. Воздух в кабинете сгущался и холодел с каждой секундой. На стеклах окон проступил иней.

Она стояла посреди комнаты, смотрела на меня, сперва в недоумении, потом с нарастающим возмущением, сложив руки на груди.

— Объясни, — наконец вырвалось у меня и слово прозвучало как выстрел. — Объясни мне, Саншайн, каким образом в твоей светлой голове родилась идея спуститься в запретный подвал, где веками покоилось нечто, от чего даже у самых сильных магов сдвигается рассудок? Какая, к ледяным чертям, мысль показалась тебе достаточно здравой, чтобы пойти туда ОДНОЙ?

Она выпрямилась и ее глаза загорелись знакомым огоньком. Не страха — вызова.

— А что мне было делать? — возмущенно парировала Летти. — Ждать, пока оно само поднимется наверх и познакомится со всеми за чаем? Я исполняющая обязанности! На мне ответственность!

— Ответственность? — я фыркнул и звук вышел резким, ядовитым. — Ответственность — это вызвать меня! Это поставить охрану у спуска в подвал! Это не лезть в пасть к левиафану с дурацкой улыбкой и блокнотом для записей! Ты что, думала, сможешь провести с ней сеанс психотерапии? “Расскажите о вашем детстве, мисс Вселенская Тьма?”

— А что плохого в том, чтобы попробовать понять? — недовольно развела руками Летиция, в очередной раз указывая мне на мои минусы. — Она же не напала на меня! Она просто разговаривала!

— О да, конечно, разговаривала! — я вскинул руки и ледяные искры посыпались с моих пальцев, зашипев на ковре. — И о чем же она тебе нашептала, а? О вечной бессмысленности бытия? О твоем грустном прошлом? Я чувствовал ее влияние даже на пороге! Ты хоть понимаешь, что она могла просто раздавить твой разум, как сухой лист? Что я мог вернуться и найти тут пустую оболочку, из которой сочится черный туман отчаяния?

Моя ярость была слепой, животной. Но под ней клокотал настоящий ужас. Яркая, живая картинка — она, лежащая бездыханной на холодном полу подвала — всплывала перед глазами с навязчивой четкостью.

— А ты вообще-то мог бы меня предупредить! — перешла она в наступление. — “Не ходи в подвал” — это не инструкция, Сайрон! Это ребус для идиота! Ты находишься в должности ректора этого безумия уже больше сотни лет, но почему-то тебе не пришло в голову, что оставлять вместо себя несведущую девчонку, даже на пару дней — не самая лучшая идея.

— Я уезжал по делам! — рыкнул я, подходя к ней вплотную. От нее исходило тепло, яростное, живое, которое нагло обжигало мою ледяную ауру. — Делам, которые, как выяснилось, напрямую касаются тебя! И я пытался эти дела решить, чтобы оградить тебя от опасности.

— Про какую, черт возьми, опасность вы все мне говорите? — еле сдерживая злость, спросила Летти. — Единственная опасность, которая грозит мне в этой обители льда — это быть замороженной тобой же!

Мы стояли нос к носу. Дышали друг на друга — она тяжело, порывисто, я — с холодными, свистящими выдохами, от которых в воздухе закручивался иней.

Мы были двумя стихиями, столкнувшимися в эпицентре бури. Ее карие глаза пылали, в них отражались искры моего ледяного гнева.

— Ты невыносима! — вырвалось у меня наконец.

Слова, которые были не оскорблением, а отчаянной констатацией факта. Она была невыносима. Своим светом. Своим упрямством. Своей способностью влезать туда, куда не следует, и выходить сухой, заставляя мое сердце останавливаться от ужаса. Своим существованием, которое перевернуло весь мой вечный, холодный мир.

И в тот момент, когда последний слог повис в воздухе, что-то во мне окончательно сорвалось с цепи.

Я не думал. Я действовал на чистом, неконтролируемом инстинкте.

Я резко взял ее талию, притягивая к себе с такой силой, что она вскрикнула от неожиданности и потеряла равновесие, упав мне на грудь.