​По моему позвоночнику, пробивая свитер, пробежал настоящий арктический холод. По суровым канонам светского этикета, который мы так усердно и с таким жаром обсуждали с ним вчера во время танца, это был самый жестокий, самый изощренный удар под дых.

​Игнорирование.

Абсолютное, математически выверенное и смертоносное.

​— Итак, адепты, — его низкий, ровный, усиленный магией акустики голос разнесся по сводам амфитеатра, заставляя абсолютно всех вжать головы в плечи. — Первая зимняя сессия начнется ровно через три дня. Предупреждаю сразу: никаких поблажек не будет никому, вне зависимости от вашего статуса и талантов. Особое внимание настоятельно советую обратить на жесткий контроль эмоциональных всплесков. Стихия Огня, как известно, не прощает слабости, истерик и хаоса в мыслях.

​Каждое его идеально произнесенное слово, каждый слог казался мне звонкой, личной пощечиной. Он обращался ко всему залу, но бил прицельно, без промаха, точно в мое кровоточащее сердце.

​Когда короткое, сухое собрание наконец закончилось, оглушенные студенты с облегчением ломанулись к высоким выходам, бурно и нервно обсуждая озвученные жесткие критерии экзаменов. Я поднималась с деревянной скамьи медленно, неуклюже, словно мои ноги по колено налились тяжелым, остывающим свинцом.

​— Рокси, ты идешь на травологию? — тихо, с огромным сочувствием спросила Марго, заглядывая мне в потухшие глаза.

— Иди, Марго, я догоню. Кажется, уронила стилос под парту, — глухо солгала я, делая вид, что шарю рукой под сиденьем.

​Я, затаив дыхание, дождалась, пока огромный амфитеатр почти полностью опустеет. Вернер всё еще стоял у кафедры внизу, методично, лист за листом собирая свои записи в дорогую кожаную папку. Нас осталось всего двое в этом гигантском, гулком помещении. Я сделала нерешительный, деревянный шаг к центральному проходу, глупо надеясь… сама не зная на что.

​Может, на то, что он всё-таки окликнет меня? Задержит после лекции?

​Ректор сухо щелкнул металлической застежкой, взял папку в левую руку и чеканным шагом пошел к боковому выходу для преподавателей. Его маршрут пролегал в полуметре от того места, где застыла я. Когда он поравнялся со мной, я отчетливо, до головокружения уловила тот самый едва заметный, ускользающий шлейф его личного парфюма с терпкими, горьковатыми нотками озона.

​Элиас даже не повернул головы в мою сторону. Не сбил шаг.

​Он прошел мимо, словно я была не более чем клубком прозрачного, пустого воздуха, и тяжелая, обитая кожей дубовая дверь закрылась за его широкой спиной с глухим, окончательным и бесповоротным стуком.

​Я осталась стоять совершенно одна в огромном, пустом зале. Все мосты между нами были сожжены дотла, серый пепел окончательно остыл, и теперь мне, свободной птице, предстояло как-то научиться дышать и выживать в этой идеальной, абсолютно безопасной и совершенно ледяной пустоте.

Глава 11. Холодная свобода

Тяжелый стук дубовой двери всё еще эхом отдавался под высокими сводами пустого амфитеатра, когда я наконец заставила себя сделать первый шаг. Ноги, скованные ледяным оцепенением, двигались механически, словно чужие. Я шла по длинным, гулким коридорам ректората, не замечая ни снующих мимо старшекурсников, ни строгих портретов на каменных стенах.

​Мой личный мир, который еще вчера вечером искрил опасным, пульсирующим золотом и пах предгрозовым озоном, внезапно выцвел до состояния старой, пыльной сепии.

​Следующие три дня, предшествующие началу зимней сессии, слились для меня в один бесконечный, серый монолит удушающей академической рутины. Я получила ту самую вожделенную, абсолютную свободу, о которой умоляла всех богов в туманном парке, но на вкус она оказалась как старый, слежавшийся пепел.

​Я с головой, до одури и кровавых мальчиков в глазах, погрузилась в учебу. Мы с Марго дневали и ночевали в Главной библиотеке, отгородившись от всего мира высокими стопками замшелых фолиантов.

​Я до темноты заучивала наизусть сложнейшие трехмерные формулы боевых плетений.

​До кровавых мозолей на пальцах отрабатывала мелкую моторику для бытовых заклинаний Огня.

​Глотала литрами мерзкий, горький отвар из корня мандрагоры, который помогал не спать сутками напролет.

​Моя внутренняя дикая рысь, еще недавно яростно рвавшаяся в бой при каждом упоминании ректора, впала в глубокую, нездоровую апатию. Она больше не царапала ребра, не требовала ночной свободы и вообще никак не реагировала на внешние раздражители. Зверь просто свернулся в тугой, безжизненный клубок на самых дальних задворках сознания, словно погрузившись в искусственную летаргию.

​И это пугало меня сейчас куда больше, чем ее неконтролируемые вспышки агрессии на тренировках. Без ее первобытной, дикой энергетики моя собственная стихийная магия стала...обычной . Пресной. Идеально послушной, но напрочь лишенной той самой искры, которая делала меня живой.