​— Не придет, — упрямо, с железобетонной уверенностью отрезала подруга. — Мы сейчас же, тихо и незаметно поднимемся в нашу комнату. Запрем дубовую дверь на два оборота. Навесим сверху мой лучший, многослойный огненный щит от прослушки и вторжений. Выпьем по кружке успокаивающего мятного чая. И крепко ляжем спать. А завтра утром ты пойдешь на лекции как ни в чем не бывало. Покажешь этому самоуверенному снобу, что ты не его ручная, послушная игрушка.

​Я медленно перевела взгляд на огромные напольные часы с маятником в дальнем, затемненном конце бального зала. Медные стрелки неумолимо показывали половину двенадцатого. До полуночи оставалось всего тридцать несчастных минут. Тридцать минут до того момента, как моя карета превратится в тыкву, а этот ледяной ректор... во что превратится он, если я не приду? В разъяренную, сметающую всё на своем пути бурю?

​— Хорошо, — я глубоко вздохнула, собирая волю в кулак и принимая тяжелое решение. Здравый смысл был обязан победить звериные инстинкты. Я не сдамся ему так просто. — Ты права. Мы идем в общежитие. Пусть великий магистр Вернер проводит эту полночь в гордом, холодном одиночестве.

​Марго громко, облегченно выдохнула и уверенно потянула меня за руку к боковому выходу из зала.

​Я покорно шла за ней, изо всех сил стараясь не оглядываться назад, на высокую фигуру у колонн. Но где-то очень глубоко внутри, под самыми ребрами, с каждым шагом нарастало колючее, сосущее тревожное чувство. Моя древняя интуиция перевертыша вопила во весь голос, что эта долгая ночь еще бесконечно далека от своего завершения, и что закрытые деревянные двери — слишком жалкая, смешная преграда для разъяренного мужчины, чьи глаза цвета грозового неба только что пообещали мне полное, безоговорочное подчинение.

Глава 9. Утренний туман и разочарованные рыси

​Мы провели эти томительные часы в удушливой, вязкой темноте нашей комнаты, так и не решившись зажечь хотя бы один крошечный магический светильник. Время застыло, превратившись в густой сироп. Стрелки настенных часов медленно, с садистским изяществом ползли к двум часам ночи.

​Каждую секунду я буквально вздрагивала: от малейшего глухого скрипа старых половиц в коридоре, от каждого протяжного вздоха промозглого осеннего ветра за оконным стеклом. Мои нервы были натянуты до звенящего предела, напоминая тугую, готовую лопнуть тетиву тяжелого боевого арбалета. Я подсознательно ждала сокрушительного удара. Ждала его тяжелых, неторопливых шагов, резкого запаха грозового озона и властного, не терпящего возражений стука в запертую дверь — стука, который прямо сейчас перевернет всю мою зыбкую жизнь с ног на голову.

​Но ничего не произошло.

​Магистр Элиас Вернер так и не пришел.

​Время перевалило за два часа ночи, оставив после себя лишь звенящую, издевательскую тишину пустых коридоров ректората.

​Марго, убаюканная этой затянувшейся тишиной и подкрепленная сладким чувством собственной правоты, мирно уснула еще в начале первого. Она свернулась уютным калачиком под своим тяжелым шерстяным одеялом и тихо, мерно сопела. А я продолжала неподвижно лежать на спине, уставившись широко раскрытыми глазами в темный, покрытый трещинами потолок, и слушала, как в ушах набатом колотится мое собственное сумасшедшее сердце.

​Сначала в груди разлилось волнительное, теплое облегчение. Мой запоздалый человеческий здравый смысл торжествовал победу: подруга оказалась абсолютно права, расчетливый ледяной ректор не стал рисковать своим высоким положением и безупречной министерской репутацией ради строптивой девчонки-первокурсницы.

​Но ближе к трем часам ночи, когда предрассветный холод начал проникать сквозь щели в раме, на смену рацио пришло совершенно неожиданное, мерзкое, липкое и сосущее чувство... горького разочарования.

​Моя внутренняя дикая кошка презрительно, обиженно фыркнула, недовольно сворачиваясь тугим клубком на самых дальних задворках сознания:«Обещал сжечь заживо, обещал прийти лично вопреки всему... А сам банально испугался старой вахтерши на входе и спящих малолеток. Трус твой хваленый альфа. Обычный трус в дорогом камзоле» .

​Я сердито, с силой перевернулась на другой бок, сминая подушку и отчаянно пытаясь убедить саму себя, что я бесконечно рада именно такому безопасному исходу. Но мои горящие, до сих пор слегка припухшие губы и отчетливое фантомное ощущение его тяжелой, горячей ладони на обнаженной пояснице упрямо говорили об обратном. Он не просто не пришел. Он фактически проигнорировал мой дерзкий бунт. Хладнокровно продемонстрировал, что я и мои жалкие секреты не так уж важны для него, чтобы ради них нарушать священный устав академии.

​И эта его холодная, расчетливая демонстрация злила и унижала меня сейчас куда сильнее, чем если бы он действительно с мясом выломал нашу дубовую дверь.

​Утро нового дня выдалось серым, промозглым и на редкость паршивым. Я открыла глаза задолго до первого предупреждающего звона академического колокола, отчетливо чувствуя, как под кожей невыносимо, яростно зудит магия. Весь тот сдерживаемый вчерашний адреналин, густо замешанный на невыплеснутом ночном напряжении, обиде и ущемленной гордости, теперь дико требовал выхода.