- Полина Ефимовна, на моей памяти одно венчание было отменено, и заключен был брак, указанный в договоре между родителями. Жених знать об этом не знал, он ещё дитём был малым. Так вот…

Мне показалось, что я немедленно задохнусь, если не уйду. Слышать о мрачных перспективах было выше моих сил.

- Мне нужно сообщить Николаю, - перебила я отца Григория. - Вы уж Ефима Никаноровича не пугайте.

Не дождавшись ответа, я сбежала с крыльца и зашагала к медовому дому.

Николай завтракал вместе с Лукерьей и Тимофеем. Увидев выражение моего лица, наверное, догадался, в чём дело, и нахмурился.

Лукерья засуетилась, усаживая меня за стол.

- Да я не хочу, тётушка. Мы с Колей в лес сходим.

- Тогда я вам пирожочков с собой заверну, квасу налью…- слава Богу, тётка не замечала, что что-то не так.

Выйдя из дома, мы с Николаем взялись за руки и пошли в сторону лесной опушки. Проша увязался за нами. Бьянка, которая паслась в саду, навострила уши, а потом потрусила за нами. Вся компания была в сборе.

- Плохие новости? Много? - спросил Коля, срывая длинную травинку.

- Не больше, чем мы ожидали, - пожала я плечами. Рядом с любимым я немного успокоилась и согрелась, внутренняя дрожь унялась. - Мещерская сделала, что обещала. Отец Григорий толком ничего не знает. Однако через него передали, что нас ждут на разбирательство в консистории.

Мы дошли до нашей колоды, присели на неё и обнялись. Я положила голову на плечо любимого, а он погладил меня по волосам.

- Ну, значит, поедем и разберёмся, - спокойно прокомментировал Николай.

Мы немного посидели, так молча, поддерживая друг друга.

- Пойдём к отцу. Надобно сделать бодрые лица, - вздохнула я.

Мы ещё застали отца Григория.

- Не волнуйтесь, князь, - говорил он, обращаясь к батюшке, - всё устроится. Главное - сохранять спокойствие и не поддаваться страхам.

Рахманов кивнул, но я видела, как его рука дрожала, когда он взял чашку с чаем. Он молчал, лишь бросил на нас взгляд, полный тревоги и любви. Я подошла к нему, ставшему таким родным человеку, обняла и поцеловала в щёку.

- Всё будет хорошо, батюшка, - прошептала я. - Мы справимся.

Он лишь кивнул, но в его глазах читалось сомнение.

Несколько дней прошли относительно спокойно. Я старалась не думать о предстоящем визите в консисторию, хотя тревога, как назойливая муха, то и дело возвращалась ко мне и щекотала нервы. Николай, как мог, успокаивал меня, говоря, что всё будет хорошо и справедливость восторжествует. Но в глубине души я по-настоящему боялась, что это не просто формальность, а нечто большее, что может изменить нашу жизнь. Не просто изменить - разрушить.

Батюшка старался держаться оптимистично, хотя я замечала, как он порой задумывается, глядя в окно, и вздыхал. Я знала, что он чувствует свою вину за всё происходящее, поэтому старалась быть рядом, желая отвлечь его от мрачных мыслей. А он старался успокоить меня, часто повторяя, что всё устроится, что Господь не оставит нас в беде.

В назначенный день мы с Николаем и отцом Григорием отправились в консисторию. Батюшка остался дома под присмотром Лукерьи, которая обещала заботиться о нём, пока мы не вернёмся. Я ещё раз поцеловала его, сказав, наверное, уже в тысячный раз, что всё будет хорошо, и мы вышли из дома.

Дорога была, наверное, не очень долгой, но казалась бесконечной. Я сидела в карете, глядя в окно, и пыталась успокоить своё сердце, которое билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Николай сидел рядом. Его внешнее спокойствие и уверенность немного успокаивали меня, но тревога всё же не отпускала.

- Не волнуйся, Полина, - сказал он тихо. - Просто знай, что я никому не отдам тебя: ни Богу, ни чёрту. Хоть кто пусть прикажет. Жизнь свою отдам, а тебя нет.

Я кивнула, но слова его не до конца утешили меня. Мысли о том, что может произойти, не давали покоя. Мне было плевать на условности, уйти в лес и счастливо жить во грехе - да, легко! Но батюшка? Он этого не переживёт. И пасеку пришлось бы оставить, дом свой. Об этом невыносимо было думать.

Николай сжал мою руку. Его пальцы были холодны, но в них скрывалась непоколебимая уверенность.

- Я с тобой, - твердо сказал он. В его словах слышалась сталь.

Лошади брели, словно под грузом невидимых цепей, а мой разум метался между мыслями о возможных исходах дела. Отец Григорий, сидевший напротив, молчал, шевеля губами, переворачивая страницы молитвенника.

Здание консистории показалось мне мрачным. На ступенях нас встречал молодой священник, его лицо было сосредоточено.

- Ваши имена? - спросил он, не глядя на нас.

Николай сделал шаг вперёд.

- Полина Рахманова, Николай Бортников, отец Григорий.

Перо священника заскользило по странице, словно крыло стрекозы. Затем он проводил нас в длинный мрачный коридор.