Вообще, как будто бы все на моей стороне. И все обвиняют Богдана. А ведь это несправедливо!
– Я тоже виновата, – говорю я.
– В чем? В том, что растила детей одна? – резко возражает Богдан.
Вообще, я не об этом, но…
– Не одна. Мои мама с папой поддерживали меня с самого начала. И в моем решении сохранить беременность. И в момент, когда я узнала о двойне и была в шоке. И когда я доучивалась и переучивалась, чтобы стать косметологом. Они всегда были рядом.
– Мы все перед ними в долгу, – произносит Константин Кириллович.
– Это же наши внуки…
– И наши!
– Мы рады, что у вас такая большая, дружная и хорошая семья, – говорит моя мама. – Тройняшки! Это надо же!
– Оказывается, меня ещё пронесло, – тихонько бормочу я.
– Может ещё наверстаешь, – это папа.
– Запросто, – кивает Богдан.
– Вы с ума сошли?
– Я шучу, – это мой отец.
– Я тоже, – поддерживает его Богдан.
– А я хочу тройняшек! – выдает Аленка.
– Вот и рожай, – говорю я. – Тебе тоже эти гены передались. Бабушкой тройни я быть согласна. Когда–нибудь в будущем…
70
Богдан
Я резко просыпаюсь, как от удара по голове.
“Ягода–малинка, оп–оп–оп! Крутит головой, залетает в топ! Такая ты грустинка, холодная, как льдинка…”
Бля… Что это?
Где я? В клубе уснул или что? Чето музон не клубный. И в клубе не бывает солнца. А мне в глаза светит. При этом по ушам долбит: “Ягода–малинка оп–оп–оп-оп!”
Пиздец…
А рядом спит Царица! И ей пофиг на все эти орущие малинки и грустинки.
Выползаю из кровати. Иду в гостиную.
Там орет включенный телевизор, а на диване скачут радостные, счастливые и необыкновенно бодрые дети.
Я беру пульт, убавляю звук. Прикладываю палец к губам:
– Тише! Мама спит. Сколько времени вообще?
Смотрю на часы – семь утра. Воскресенье!
– Вы чего не спите?
– Мы есть хотим.
Писец…
– А что вы обычно едите на завтрак?
– Чипсы!
– Киндеры!
– Мороженое!
– Сладкую вату!
Что–то у меня такое ощущение, как будто меня наебывают.
– Яичницу будете?
– Не будем.
– Я хочу кашу, – заявляет Аленка.
– А я омлет, – это Ваня.
– Ладно… Сейчас зубы почищу и приготовлю.
***
Аленка размазывает кашу, которую я приготовил кровью и потом, по тарелке.
– Невкусно.
Конечно. Это же каша. Она не может быть вкусной. Я бы сам не стал такое есть.
Ваня уплетает за обе щеки омлет.
– Ещё хочу!
Я сижу с кружкой кофе, сонный и злой.
Воскресенье! Полвосьмого утра! Вы вообще люди или кто? Электрические зайцы с энерджайзером в попе?
В это время я, бывало, только домой возвращался. Вот чего им не спится? Никуда же не надо. Ни в сад, ни на занятия.
И, что характерно, Царица дрыхнет прям по–царски. Даже ухом не ведет, хотя мы тут знатно шумим.
– Сделай мне ещё омлет, – требует Ваня.
– Надо говорить: пожалуйста, – поучает его Аленка. – А мне, пожалуйста, блинчиков.
– Мне тоже блинчиков! – подрывается Ванек.
– Я не умею…
– Я тебя научу, – заявляет дочь. – У нас есть блинная мука. Нужно просто добавить молоко и перемешать.
Капец… Я, вообще–то, не хотел учиться. Я хотел отмазаться.
***
Кухня в муке. Я в муке. Аленка в жидком тесте. Ваня в ахуе с нас.
Немного теста попало и на сковородку. И… о чудо! У меня получился первый блин. Комом, естественно.
– Вкусно! – сынок уплетает комок непрожаренного теста за обе щеки.
– Не ешь это. У тебя живот заболит.
– Не заболит!
О. Второй блинчик выглядит получше. Мне даже удалось его перевернуть, почти не разорвав. Аллилуйя!
А там и третий, и четвертый…