Отец в целом как–то забил на спортзал, расслабился, даже брюшко отрастил – на маминых пирогах. Все говорил: дети выросли, можно и для себя пожить. Ну и вот. Пожил.

А месяцев шесть назад заявляет: все, я отдохнул, надо возвращаться в форму. Буду ходить в зал четыре раза в неделю. Я, если честно, не поверил, что он вот так резко ворвется в спорт. Но я за ним не следил. А сейчас…

– Не многовато ли берешь?

Пытаюсь снять с его штанги пару блинчиков.

– Не учи отца детей делать.

Деды ржут.

– Что–то, а это он умеет. Одним выстрелом – сразу тройня.

Ой, все. Понеслась. Достали старый баян.

Мой батя всегда гордился тем, что у него тройняшки. Что он обскакал всех друганов. И вообще всех. Тройни не было больше ни у кого в округе!

Ну а то, что это капец как не просто – как будто оставалось за кадром.

– У меня тоже скоро будет трое, – хвастается дядя Паша Кабан. – Внуков. Сашок двоих заделал, и у Машки один новый.

– Держись, чувак! – бьет его по плечу мой отец.

– Да я чего, там кроме меня – бабки, дедки, прадедки… Ну и мамки с папками, естественно. Народу на троих будущих спиногрызов – целая рота. И все уже наготове, ждут, размахивая горшками и погремушками. .

– Да… У нас было не так людно, – усмехается мой отец. – Помогали, конечно. Но трое сразу – это вам не это. Даже руки у тебя всего две.

– И что ты делал?

– Что, что… третью отрастил! Одной рукой заплетаешь косички Настюхе, второй помогаешь делать уроки Аркашке, а третий даешь подзатыльник Богданычу. Пока Никуся обед готовит и дом драит.

– А за что мне сразу подзатыльник–то? – возмущаюсь я.

– А было за что. Всегда было. Ты ж у нас это… гений. Всегда умел гениально довести до заикания.

Отец ложится, берет штангу – и реально жмет сотку!

Я в ахуе.

Когда он успел так раскачаться? Полгода всего в зал ходит. И жмет так легко, как будто вообще без напряга. Ага, конечно. Я же вижу, как у него вены вздулись.

Завершает подход, встает, машет руками, пьет водичку – отдыхает.

А я смотрю на него, и вдруг понимаю: мой пахан – реально крутой. И не потому, что жмет от груди сотку. И не потому, что так быстро вошел в форму.

А потому что вырастил троих нас.

Не ныл, не жаловался. Не говорил, что устал.

Наоборот, всегда хвастался. Как будто это капец как легко…

Богдан

– Погнали в клуб, – предлагает Антоха после качалки.

– Я пас, – сразу отмазывается Сашка.

– Я тебя и не зову. Иди, живи свою семейную жизнь.

– И пойду, – лыбится он.

Довольный, как слон. Не как на каторгу домой к беременной жене идет. Бежит – волосы назад.

В чем прикол? Не понимаю.

Двойню ждет. Радуется. Чему там радоваться? Тому, что твоя личная и сексуальная жизнь закончилась? Что тебя ждут соски–пеленки и подгузники с вонючим содержимым?

– Погнали, – бодро отзывается Ванька Гризли. – Бухать не хочу, хочу…

– Трахаться? – выдвигает предположение Антоха.

Все ржут.

– По–любому, именно тебя там ждут все самые горячие телочки этого города, – прикалываюсь я.

– Ну а что, все только тебе, что ли? – гундит Антоха.

– Всех не перетрахаешь, что–то и нам достанется.

– Но пытаться надо, – прикалываются пацаны. – Давай, Кошак, дерзай!

А я не хочу больше дерзать. Не хочу всех. И в бар меня не особо тянет. Но и одному торчать дома тоже не сильно весело. Поэтому загружаюсь в машину с пацанами.

– Кошак, а сколько у тебя было женщин? – интересуется Ванька.

Что, мля, за вопрос?

– А у тебя?

– По–любому, меньше.

– Ты считал, что ли?

– Да чего там считать… Я же не ты. Всех помню.

А я… тоже всех. Приблизительно. Считать я пытался в начале своей карьеры мачо, плейбоя и ебаря–террориста. Где–то на третьем десятке сбился и бросил.

– Помнишь, в одиннадцатом классе ты замутил с королевой школы, – внезапно вспоминает Аркашка.

– С этой, как ее… – пытаюсь вспомнить имя. – С Ангелиной?

– Ага. Она потом все твои фотки на выпускном стенде ножом потыкала.

– Не ножом, а ножницами. И что?