Слишком много всего за эти дни меня пытались отодвинуть: от кухни, от кладовых, от оранжереи, от Тави, от правды, от собственного места в этом доме. И каждый раз это называли заботой, порядком, безопасностью.

— Вы обещали слушать.

— Я слушал.

— Нет. Вы выслушали. Это не одно и то же.

— Я не позволю Даррену продолжать.

— А он именно этого ждёт! Чтобы вы перестали думать.

— Достаточно.

— Нет!

Голос сорвался так громко, что в коридоре зазвенело стекло.

Я почувствовала, как в ладони вспыхнула зелёная боль. Ожог отозвался, но было всё равно.

— Вы можете приказать слугам, стражникам, управляющим. Можете запереть двери, запретить имена, закрыть целые крылья и назвать это защитой. Но я не вещь в ваших покоях, Рейнар. Не вторая запись в брачном договоре. Не удобная очажная кровь, которую надо убрать подальше, когда мужчины идут решать судьбу дома.

Он смотрел на меня страшно.

Но я уже видела: попала.

Не в гордость.

Глубже.

— Я не считаю вас вещью, — сказал он глухо.

— Тогда перестаньте распоряжаться мной так, будто считаете.

Тишина.

В дальнем конце коридора хлопнула дверь. Кто-то тут же отступил, поняв, что попал не в тот момент.

Рейнар медленно произнёс:

— Орин. Выполнять.

— Милорд…

— Сейчас.

Капитан сжал челюсть.

Потом поклонился.

— Да.

Он ушёл.

Я смотрела на Рейнара и не узнавала его. Нет, неправда. Узнавала. Именно этот мужчина встретил меня у алтаря холодными глазами. Именно он говорил о комнатах, статусе и содержании. Именно он запретил трогать всё, что болит.

И именно поэтому стало так больно.

Потому что я уже успела увидеть другого.

— Не смейте, — сказала я.

— Что?

— Делать вид, что это забота.

Он подошёл ближе.

— А что это, по-вашему?

— Страх, который вы снова одели в приказ.

На его лице дрогнул мускул.

— Я не потеряю ещё одну женщину из-за этого дома.

Слова ударили.

Вот она, правда. Не вся, но живая.

Я должна была смягчиться.

Наверное.

Но внутри у меня ещё горел яд, зелёный огонь, детский голос Тави, шёпот Элианы, и всё это не позволяло принять клетку даже из страха потерять меня.

— А я не собираюсь жить как память о той, кого вы не спасли.

Он отшатнулся.

Не телом. Взглядом.

И мне стало больно сразу, мгновенно. Потому что это было жестоко. Очень. Но если бы я забрала слова обратно, они всё равно остались бы между нами — только гнить начали бы внутри.

Рейнар выпрямился.

— Вас проводят в комнаты.

— Попробуйте.

— Лиара.

— Нет. Я выйду сама.

Я развернулась и пошла.

Не в восточное крыло.

Куда угодно, только не туда, куда меня отправили.

За спиной Рейнар сказал что-то резкое стражнику. Я не разобрала. Или не захотела.

Коридоры расплывались перед глазами. Слабость после яда вернулась, но злость держала лучше любого отвара. Я шла вниз, через боковую лестницу, мимо портретов, которые наверняка осуждали мою походку, платье, поведение и выбор мужа.

Пусть.

Мокрый воздух ударил в лицо, когда я вышла во внутренний двор.

Дождь уже не просто моросил. Он падал ледяными косыми нитями, почти крупой. Камни двора блестели чёрным. Старый ясень у восточного крыла качал ветвями, как пальцами. В открытых галереях горели лампы, и их зелёный свет дрожал в лужах.

Я прошла до середины двора и остановилась.

Холод быстро пробрался под платье. Волосы намокли. Повязка на руке потяжелела. Прекрасно. Может, если заболею воспалением лёгких, все будут счастливы: жена наконец лежит и не вмешивается.

— Лиара!

Рейнар вышел следом.

Без плаща.

Разумеется.

Будто ледяной дождь не имел права его касаться.

— Вернитесь внутрь.

Я рассмеялась.

Не весело.

— Вы правда не умеете иначе?

Он шёл ко мне через двор. Дождь стекал по его лицу, по тёмным волосам, по вороту рубашки. Глаза светились в сумерках зелёным.

— Вы отравлены. У вас ожог. Вы стоите под ледяным дождём.

— Зато не в комнате.

— Упрямая женщина.

— Ненужная вторая жена, если быть точной. Мы уже столько раз это уточняли, что не стоит менять формулировку.

Он остановился в двух шагах.

— Не называйте себя так.

— Почему? Вам неприятно слышать собственную правду?

— Это не моя правда.

— Тогда чья? Кайра? Даррена? Моей семьи? Замка? Всех, кто смотрел на меня и видел замену?

— Я не вижу в вас замену.

— Сейчас — нет. Потому что я оказалась полезной.

Его лицо стало жёстким.

— Вы правда так думаете?