— А что мне думать? Меня слушают, пока я нахожу ключи, кормлю дом, спасаю Тави, вывожу яд и читаю счета. Но стоит мне сказать, что я пойду рядом дальше, — меня отправляют в комнаты.

— Потому что я не хочу найти вас мёртвой!

Он почти крикнул.

Дождь будто на миг стал сильнее.

Я молчала.

Рейнар провёл рукой по лицу. В этом жесте было столько усталой, сорванной беспомощности, что злость дрогнула. Но не исчезла.

— Я видел, как вы падали, — сказал он тише. — У стола. С зелёными линиями под кожей. Вы пытались что-то сказать и не могли. Я держал вас и думал: вот. Опять. Опять слишком поздно.

— Я не она.

— Я знаю!

— Нет. Знаете головой. А страхом — нет.

Он замер.

Я шагнула ближе, хотя ноги дрожали от холода.

— Ваш страх всё время ставит между нами мёртвую женщину. Даже когда вы защищаете меня, вы защищаете ту, которую не смогли. Даже когда смотрите на меня, часть вас ждёт пожара, записки, гроба, новой вины.

— Довольно.

— Нет. Я не хочу быть живым продолжением вашей потери.

— Вы думаете, я этого хочу?

— Я думаю, вы вообще не знаете, чего хотите.

Он схватил меня за руку.

Не больно. Но резко.

— Я знаю.

Тепло его пальцев прошло сквозь мокрую ткань рукава.

— Тогда скажите.

Он молчал.

Дождь стучал по камням, по листьям ясеня, по крыше галереи. Где-то далеко ударил гром или захлопнулись ворота. На его лице вода смешивалась с зелёным светом ламп, и он казался не человеком и не драконом, а самой бурей, которая слишком долго держалась внутри.

— Скажите, — повторила я. — Не приказом. Не запретом. Не “я не позволю”. Просто скажите.

Рейнар отпустил мою руку.

Потом вдруг взял моё лицо в ладони.

Тёплые.

Очень тёплые.

— Я хочу, чтобы вы жили, — сказал он.

— Это не всё.

— Я хочу, чтобы вы не смотрели на меня так, будто уже видите все мои трещины.

— Поздно.

— Я хочу, чтобы этот дом перестал тянуться к вам, потому что каждый раз, когда он зовёт, вы идёте. И я понимаю, что не имею права остановить, но всё равно хочу.

Сердце ударило так сильно, что дождь на миг исчез.

— Это тоже не всё.

Он наклонился ближе.

— Я хочу, чтобы вы перестали быть нужной всем.

Я не поняла.

Он усмехнулся. Горько, почти зло.

— Понимаете? Кухне, дому, Тави, очагам, оранжерее, мёртвым, мне. Все тянут из вас. Все хотят тепла. Даже я. Особенно я. А вы стоите и отдаёте, будто вас саму не надо беречь.

Горло сжалось.

— Рейнар…

— Я не знаю, как просить, Лиара. Не умею. Когда я боюсь, я приказываю. Когда хочу удержать, закрываю двери. Когда понимаю, что не имею права, злюсь. Но это не потому, что вы для меня вещь.

Он провёл большим пальцем по моей щеке. Вода и тепло.

— А потому что вы уже не вещь, которую можно потерять без крови.

Я перестала дышать.

Он тоже.

Между нами оставался какой-то жалкий миг здравого смысла. Тонкий, как паутинка. Можно было отступить. Сказать: нам нужно думать о Даррене. О документах. О яде. О доме. О Тави.

Но дождь бил по плечам, пальцы Рейнара дрожали у моего лица, а я слишком устала быть разумной женщиной в доме, где разумностью часто называли молчание.

— Тогда не отправляйте меня прочь, — сказала я.

— Не могу обещать.

— Попробуйте.

— Я попробую.

— Плохо.

— Как умею.

— Учитесь.

Он тихо, почти беззвучно рассмеялся.

А потом поцеловал меня.

Не так, как целуют в сказках, где всё заранее красиво и правильно.

Нет.

Это был поцелуй после яда, пожара, ссор, страха, бессонных ночей и слишком многих несказанных слов. Жёсткий сначала. Почти отчаянный. Как будто он всё ещё пытался удержать меня, только теперь не приказом, а губами.

Я должна была оттолкнуть.

Наверное.

Вместо этого вцепилась пальцами в его мокрую рубашку.

Он замер на половине вдоха, будто это простое движение сломало в нём последнюю попытку быть осторожным. Потом поцелуй изменился. Стал глубже. Тише. Опаснее. В нём уже не было приказа. Только просьба, которую гордый дракон не смог бы произнести вслух.

Останься.

И я ответила.

Не обещанием.

Не словами.

Просто тем, что не ушла.

Дождь лился на нас ледяными струями. Где-то в галерее, кажется, кто-то резко отвернулся — надеюсь, не Марта, потому что она потом непременно скажет, что целоваться под дождём после отравления могут только люди без уважения к травам.

Рейнар оторвался первым.

Лоб к моему лбу. Тяжёлое дыхание. Пальцы всё ещё на моём лице.

— Вам холодно, — сказал он хрипло.

Я закрыла глаза.

— Вы невозможны.

— Да.

— После такого обычно говорят что-то другое.