Под моей ладонью его мышцы были натянуты до боли. Горячие. Почти не человеческие.

— Не сейчас, — сказала я тихо.

— Он предал дом.

— Возможно. Но он ещё может рассказать, куда ведёт предательство.

Рейнар медленно повернул ко мне голову.

— Вы его защищаете?

— Нет. Я защищаю ответ.

Это он понял.

Не сразу, но понял.

Я убрала руку.

А дерево вдруг зашептало.

Множество голосов. Женский, детский, старческий, сухой шелест листьев, скрип стекла. Слова смешивались, накладывались друг на друга, но одно повторялось яснее остальных:

“Северная терраса.”

Рейнар побледнел.

— Нет.

— Что там? — спросила я.

Он не ответил.

Орин ответил за него:

— Место, где нашли Элианину брошь после пожара.

Рейнар закрыл глаза.

— И где я в последний раз говорил с ней живой.

Никто не предложил идти туда.

Никто, кроме меня.

— Покажите.

Он открыл глаза.

— Не сейчас.

— Сейчас.

— Лиара…

— Если дом говорит, пока мы здесь, значит, он может замолчать, когда вы снова решите закрыть двери.

Его лицо стало жёстким.

— Вы думаете, я закрывал их из трусости?

— Нет. Из боли. Но для тех, кто остался запертым внутри, разница небольшая.

Он смотрел на меня долго.

Так долго, что Марта за нашими спинами шепнула Орину:

— Сейчас либо поцелует, либо придушит.

— Госпожа Марта, — так же шёпотом ответил Орин, — я бы на всякий случай держал тесак ровнее.

Рейнар услышал. Я тоже.

И почему-то именно это неуместное ворчание вернуло нам обоим возможность дышать.

Рейнар отвернулся.

— Идём.

Северная терраса находилась выше, чем я ожидала.

Мы поднимались по узкой лестнице внутри стены. Камень здесь был холодный, влажный, местами почерневший от старого дыма. Рейнар шёл впереди с фонарём, я рядом за ним, Орин и Марта следом. Кайра Рейнар отправил под стражей в кабинет — не в темницу, но уже и не на свободу. Управляющий не возражал. Он выглядел так, будто темница была бы проще.

Даррена никто не трогал.

Пока.

Когда лестница закончилась, Рейнар открыл тяжёлую дверь, и нас ударил ветер.

Северная терраса выходила прямо на Изумрудный кряж.

Ночь здесь была огромной.

Горы тянулись чёрными зубцами под низкими облаками. Между вершинами светилось слабое зелёное сияние, будто в глубине земли лежало сердце, которое ещё не решило, биться ему или нет. Внизу шумела река. Ветер пах снегом, хвойной смолой и мокрым камнем.

На террасе стояли каменные скамьи, несколько кадок с мёртвыми хвойными деревцами и высокий парапет, за которым начиналась пропасть.

Я сразу поняла, почему Элиане здесь было холодно.

Даже летом, наверное, это место не давало забыть, что север — не украшение на гербе. Он живой. Большой. Равнодушный к тому, готова ты к нему или нет.

Рейнар остановился у парапета.

Фонарь в его руке дрожал не от ветра.

— Она была здесь в тот вечер? — спросила я.

— Да.

Голос его изменился.

Ушёл лорд. Ушёл хозяин. Остался мужчина, говорящий с ночью, которая помнила слишком много.

Орин и Марта остановились у двери, не подходя ближе. Не из приказа — из редкого такта.

Я подошла к Рейнару.

Рядом.

Как обещала.

— Что случилось?

Он долго смотрел на горы.

— Мы поссорились.

Так просто.

После всех тайн, колец, мёртвых садовников, стекла и зелёного огня — обычная, страшная человеческая фраза.

Мы поссорились.

— Из-за чего?

— Из-за её брата.

Я не сказала “я знала”. Нельзя так говорить человеку, который наконец сам пришёл к словам.

Рейнар продолжил:

— Даррен требовал доступ к старым договорам Изумрудного Сердца. Говорил, что Сорели имеют право знать, чем рискует его сестра. Элиана просила меня позволить. Я отказал.

— Почему?

— Потому что Сердце не принадлежит брачным родам. Оно выбирает хранителей. Документы о нём опасны в руках тех, кто видит в живой магии наследство.

— А Элиана?

— Она сказала, что я ей не доверяю. Что держу её в доме как красивую клятву, но не как жену. Что все вокруг ждут от неё быть хозяйкой, а я не даю даже ключа от правды.

Он замолчал.

Ветер трепал его волосы. Зелёный отсвет гор лежал на его лице, делая его старше, холоднее, печальнее.

— Она была права? — спросила я.

Он усмехнулся без радости.

— Да.

Сердце сжалось.

— Рейнар…

— Я боялся. Не её. За неё. Но страх, одетый в заботу, всё равно остаётся клеткой.

Я молчала.

Потому что это было слишком близко к тому, что происходило между нами.

Он тоже это понял.