— Выйдите, — сказал он.
Я даже растерялась.
— Что?
— Немедленно.
— Нет.
За его спиной стояли Орин и двое стражников. Чуть дальше, в коридоре, мелькнуло испуганное лицо Сивки. Кто-то, видимо, всё-таки заметил мою прогулку.
Рейнар шагнул ко мне.
Лозы на полу отпрянули от него, будто боялись.
— Я запретил вам входить сюда.
— А я нашла ключ не в вашей руке.
— Лиара.
— Не надо произносить моё имя так, будто это преступление.
Его взгляд метнулся к дереву.
К месту, где только что стояла Элиана.
Теперь там никого не было.
Только чёрные ветви и слабое зелёное свечение в трещинах коры.
— Вы не понимаете, что сделали, — сказал он глухо.
— Тогда объясните.
— Здесь погибла моя жена.
— Нет, — сказала я.
Тишина ударила мгновенно.
Орин за дверью едва слышно выругался. Сивка ахнула.
Рейнар застыл.
— Что вы сказали?
Умный человек отступил бы.
Умная жена, наверное, промолчала бы.
Но я уже видела призрак женщины, которая всю жизнь старалась быть правильной и умерла с чужой правдой во рту. Мне не хотелось становиться следующей тихой женщиной в этом доме.
— Я сказала: нет. Не просто погибла. Что-то случилось здесь, в оранжерее, но это не та история, которую вы повторяете себе два года.
Рейнар подошёл так близко, что я увидела тонкие изумрудные прожилки у него на шее.
— Вы говорите о том, чего не знаете.
— Потому что мне не дают узнать.
— Потому что это не ваша боль!
Слова сорвались с него громче, чем всё сказанное раньше.
Стекло под крышей задрожало.
Лозы прижались к полу.
Я тоже вздрогнула. Но не отступила.
— Нет, — сказала я тише. — Не моя. Но вы разложили её по всему замку, как золу. Ею дышат слуги. Ею молчит Тави. Ею питаются очаги. Ею чернеет серебро в моих руках. И теперь вы говорите мне, что я не имею права замечать, как чужая боль травит дом, в котором я должна жить?
Он молчал.
Гнев в его глазах не исчез. Но под ним что-то дрогнуло.
— Вы не должны были приходить сюда, — сказал он уже тише.
— Возможно.
— Тогда почему?
Я достала из кармана ключ и показала ему.
— Потому что Горошина принёс мне это. Потому что дух кладовой помнит ключ, который упал в ночь пожара. Потому что на лошадке Тави написано, что она не умерла в огне. Потому что на портрете Элиана без кольца, а ваше кольцо выкатилось из кухонного очага. Потому что ночью стены говорят со мной больше правды, чем живые люди днём.
С каждым словом лицо Рейнара становилось всё жёстче.
Но теперь это была не злость.
Защита.
Он защищался от смысла.
— Достаточно, — произнёс он.
— Нет. Не достаточно.
Я шагнула мимо него к дереву.
Рейнар резко схватил меня за руку.
— Не подходите.
— Отпустите.
— Это место убивает.
— Оно не убивает. Оно удерживает.
— Вы ничего не знаете о древнем Сердце.
— Зато я знаю кое-что о домах, которым запретили плакать.
Он сжал мою руку сильнее.
Не больно. Но так, что дальше я пройти не могла.
И почему-то именно это стало последней каплей.
Не дверь. Не запрет. Не приказ.
Его рука на моей руке, удерживающая меня от правды так же, как весь этот дом удерживал Элиану в портретах, Тави — в молчании, слуг — в страхе.
— Вы не обязаны мне доверять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Не обязаны любить. Не обязаны хотеть этот брак. Но я не стану жить в доме, где от меня требуют поклоняться чужой боли и делать вид, что она святая только потому, что все боятся посмотреть под пепел.
Его пальцы разжались.
В оранжерее стало тихо.
Так тихо, что я услышала, как где-то в глубине чёрного дерева течёт слабый сок.
Я подошла к стволу.
Рейнар не остановил.
Видела боковым зрением, как Орин сделал шаг вперёд, но Рейнар поднял руку, запрещая вмешиваться.
Я положила ладонь на кору.
Холод.
Боль.
Страх.
И под ними — маленькая, упрямая искра жизни.
Не магия громких заклинаний. Не драконье пламя. Нечто куда более простое: желание расти, даже если тебя годами кормили горем.
— Тебе не нужно забывать, — прошептала я дереву. — Но можно перестать умирать каждый день.
Кора под моей ладонью дрогнула.
Где-то над головой звякнуло стекло.
Рейнар резко вдохнул.
Я не обернулась.
Из трещины в чёрной ветке, самой нижней, почти мёртвой, медленно показалась маленькая зелёная точка.
Почка.