Кассиан в последние годы тоже смотрел, но Лиана теперь понимала разницу. Муж всегда видел изменения: новую морщинку, уставшие глаза, поседевший волос. Словно сверял с прежним образцом и отмечал потери.

Роэн не знал прежний образец достаточно хорошо.

Он видел то, что было сейчас.

— Нет, — сказал он.

Лиана ждала.

— И всё?

— Да.

Она нахмурилась.

— Очень содержательно.

— Я могу придумать длиннее.

— Не надо.

Роэн взял чашку.

Лиана улыбнулась.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что на этот раз не начал про внутренний мир.

Он усмехнулся.

— Я дорожу посудой.

Лиана рассмеялась.

Они снова замолчали.

Зеркало оставалось напротив.

Лиана смотрела туда время от времени.

Иногда видела шрам.

Иногда — тёмные волосы.

Иногда — женщину, которую не знала.

Но всё реже ей хотелось отвернуться.

Поздно вечером Роэн поднялся.

— Я пойду.

Лиана кивнула.

Он уже дошёл до двери.

— Роэн.

Он повернулся.

— Что?

Она помолчала.

— Завтра принеси расчёску.

Роэн посмотрел на её волосы.

— У тебя есть.

— Нормальную.

— Какая разница?

Лиана усмехнулась.

— Я снова хочу укладывать волосы.

Он кивнул.

— Хорошо.

Дверь закрылась.

Лиана осталась одна.

Подошла к зеркалу.

Села.

Провела пальцами по волосам.

По шраму.

По изменившейся линии губ.

Лицо всё ещё не нравилось.

Она всё ещё хотела прежнее.

Хотела родинку.

Хотела кожу, которую знала.

Хотела увидеть ту женщину, которая смотрела из зеркала всю жизнь.

Но её больше не было.

Не потому, что Кассиан оказался прав.

Он ошибался сильнее всех.

Прежняя Лиана не исчезла вместе с лицом.

Она просто больше не обязана была выглядеть так, как он решил её сохранить.

Лиана смотрела на отражение ещё долго.

Потом погасила свечу.

Зеркало не отвернула.

Адриан пришёл на встречу один, и Лиана поняла это раньше, чем увидела его лицо. За дверью старой оранжереи послышались быстрые шаги, затем кто-то остановился, словно ещё раз перечитывал записку перед тем, как войти. Роэн нашёл это место случайно: заброшенное крыло городского сада, которое летом использовали для редких выставок, а осенью закрывали до весны. Стеклянная крыша местами потемнела от грязи, вдоль стен тянулись пустые каменные кадки, между плитами пророс мох, зато сюда можно было попасть со стороны служебной дорожки, не проходя через главный вход. Лиана сидела на старой скамье возле дальней стены и уже в десятый раз поправляла рукав платья, хотя с ним всё было в порядке. Сердце билось слишком быстро. Последний раз она видела сына издалека, возле дома, и тогда Адриан посмотрел прямо на неё, не узнав. Теперь он должен был оказаться в нескольких шагах. Лиана заранее сказала себе, что выдержит любой взгляд, любое слово, даже страх, но собственное тело этой уверенности не разделяло: ладони были холодными, горло пересохло, а шрам на щеке вдруг начал зудеть так сильно, будто кожа тоже решила напомнить, почему мальчик не сможет увидеть перед собой мать.

Дверь открылась. Адриан вошёл осторожно, не закрывая её сразу за собой, и несколько секунд просто осматривался. За последнюю неделю он словно стал старше. Не лицом — там всё ещё оставался шестнадцатилетний мальчик, худой, слишком быстро вытянувшийся и потому немного неловкий в собственном теле, — а тем, как держал плечи. Кассиан всегда входил в незнакомое помещение именно так: сначала взгляд по углам, потом двери, потом человек. Лиана заметила сходство и почувствовала короткую боль. Она слишком долго злилась на мужа, чтобы теперь спокойно видеть его движения в сыне, но Адриан не виноват, что половина его лица и привычек пришли от отца.

— Вы прислали записку? — спросил он и остановился возле двери. Голос прозвучал настороженно, почти холодно, однако Лиана услышала под этой холодностью тревогу. — Там было сказано, что вы знаете что-то о женщине, которая жила в нашем доме.

Лиана встала. Она специально выбрала простое тёмное платье и не закрывала лицо тканью. Если разговор дойдёт до правды, Адриан всё равно должен будет увидеть её такой, какая она теперь. Прятать шрамы до последней минуты означало снова участвовать в чужой игре с лицами.

— Да, записку отправила я, — ответила Лиана. Новый голос по-прежнему иногда удивлял даже её саму: ниже прежнего, с грубой хрипотцой на длинных словах. Она указала на противоположный край скамьи. — Можешь сесть. Я не собираюсь тебя удерживать, дверь останется открытой.

Адриан не сел.

— Кто вы? — спросил он. Потом посмотрел на шрам и почти сразу отвёл глаза, слишком поспешно, будто боялся, что женщина заметит.