Селеста поднялась сама. Ноги дрожали. Она подошла к зеркалу.

Увидела лицо.

Своё.

Не прежнее полностью.

Тёмный след остался.

Левый глаз выглядел чуть иначе.

Некоторые изменения не ушли.

Она коснулась щеки.

— Я не такая.

Лиана посмотрела.

— Какая?

— Как раньше.

— Нет.

Селеста закрыла глаза.

— Хорошо.

Потом рассмеялась.

Своим голосом.

— Теперь это слово уже навсегда испорчено.

Роэн усмехнулся.

— Привыкайте.

Лиана подошла к зеркалу следом.

Две женщины стояли рядом.

Больше не похожие.

Селеста молодая.

Лиана старше.

Обе изменённые.

Обе со следами того, что с ними сделали.

Никакого сравнения.

Лиана не почувствовала победы над любовницей.

Не хотела.

— Я не прощаю тебя, — сказала она.

Селеста посмотрела.

— Знаю.

— Не знаю, когда смогу спокойно видеть.

— Знаю.

— И не хочу делать вид, что всё теперь исправлено.

Селеста кивнула.

— Я тоже.

Лиана посмотрела на отражение.

— Но имя твоё.

Селеста почувствовала, как глаза наполнились слезами.

— Да.

— Держи.

Она усмехнулась.

— Уже научилась.

Кассиан стоял немного дальше.

Роэн записывал очередные имена.

Адриан держал отца за руку и время от времени смотрел на мать, будто всё ещё проверял, не исчезнет ли.

Лиана не исчезала.

Не молодая.

Не прежняя.

Не восстановленная до последней детали.

Шрам остался.

Голос изменился.

Некоторые воспоминания вернулись слишком поздно и теперь ощущались иначе.

Любовь к Кассиану не вспыхнула обратно. Вместо неё вернулась память о том, что когда-то она была.

Это оказалось достаточно.

Лиана подняла руку и коснулась своего лица.

Не идеального.

Не сохранённого.

Своего.

В зеркале стояла женщина, которой не было до ритуала.

Кассиан никогда не знал её.

Селеста не могла скопировать.

Мир ещё только учился узнавать.

Но теперь в имени не было чужого разрешения.

Лиана Вейр.

Она произнесла мысленно.

И впервые имя не пришлось удерживать руками.

Через четыре месяца после возвращения первых имён город всё ещё учился горевать. Никакого дня, после которого можно было бы сказать, что Перепись закончилась, не существовало: одни люди просыпались среди ночи и вдруг вспоминали лицо сестры, умершей много лет назад, другие находили старое письмо и только через несколько недель начинали понимать, почему знакомый почерк заставляет дрожать руки. Иногда память возвращалась совсем мелочами. Женщина возле восточного рынка три дня подряд покупала лишнюю булку, не зная для кого, пока однажды не вспомнила младшую дочь, которая всегда откусывала верхушку ещё по дороге домой; седой портной пришёл к Роэну с детским платьем, которое двадцать лет хранил в сундуке, и плакал оттого, что наконец вспомнил имя сестры, сшившей его. Кто-то благодарил. Кто-то проклинал. Одна пожилая женщина выгнала Лиану из дома, потому что до возвращения имени жила спокойно, а теперь каждое утро знала, что её сын умер в двадцать семь лет и больше никогда не войдёт в дверь. Лиана не спорила. Она давно перестала считать, что правда обязана приносить облегчение.

Дом Безымянных за эти месяцы изменился сильнее, чем за предыдущие несколько лет. На первом этаже появились две новые полки для возвращённых историй, Эмир перестал ворчать каждый раз, когда приходилось носить коробки наверх, потому что однажды вспомнил женщину, которую считал случайной покойницей, и два дня после этого вообще ни с кем не разговаривал. Тара теперь забывала Лиану редко. Иногда могла утром спросить, когда та пришла, хотя видела её за ужином, но через несколько минут вспоминала сама и страшно злилась, если кто-нибудь пытался помочь. Роэн в таких случаях только ставил перед ней чай и ждал, пока память соберётся без чужих подсказок. Лиана делала то же. После всего, что с ними произошло, право человека вспоминать в собственном темпе стало почти бытовым правилом дома.