— Я отпросился на день. Хочу встретиться с адвокатом, он сказал, что, может, сам приедет, посмотрит на красоту. С Артёмом еще…
— А с Диной? Не встречайся, пожалуйста. И не звони ей. Давай мы будем просто ее игнорировать? Пожалуйста, Стас. Я очень боюсь, что ты сорвешься. Что она тебя доведет…
В любой другой день Даша сдержалась бы. Всегда умудрялась прикусить язык прежде, чем с него сорвется такое отчаянное «не бери трубку, Стас!», а сейчас не смогла. Только представила, в каком состоянии он будет говорить и чем этот разговор для него закончится, и сердце холодело.
И Стас опять ответил не сразу. Сначала то ли действительно так напряженно следил за дорогой, то ли делал вид. Потом Даша видела, что скула «волнуется» вплоть до пульсации в виске. И только потом он глянул мельком, отвечая.
— Сегодня не буду. Но вообще она свое получит.
— Насть, ты свободна. Я сегодня больше принимать не буду. Мне нужно Станислава Елисеевича проконсультировать. Хорошенечко…
Когда Стас набрал Артёма, сообщил, что подъехал к его нотариальной конторе, как договаривались, Красновский вышел из кабинета в холл — навстречу. Застал Волошина уже у стойки приемной, за которой сидела его секретарь — Настя. Сидела и улыбалась… И вроде нечего по этому поводу хоть что-то испытывать, а Артём разозлился. Пришлось прилагать усилия, чтобы чуть пригасить чувства.
— Привет, — Стас же даже не пытался улыбаться — ни Насте, ни Артёму. Подошел, протянул раскрытую ладонь. Артём снова ответил не сразу, будто нехотя достал руку из кармана…
— Ну привет. Проходи.
Потом отступил, пропуская сейчас дико бесящего друга в кабинет первым, закрыл за ними дверь.
Почему-то в голове промелькнули воспоминания о том, как они со Стасом душевно наклюкались в этом кабинете, когда отмечали открытие Артёмом своей собственной практики. Промелькнули, сделав больно.
Это произошло всего-то чуть больше года тому, но Артёму казалось, что между тем временем и сегодняшним днем — огромная пропасть. А главное — как раньше уже не будет.
— Мне нужна твоя помощь, Тём.
Артём не пытался строить из себя радушного хозяина. Слава богу, глаза у Волошина имелись. И кресло он наверняка заметил, на чайнике щелкнуть кнопку включения тоже сможет при желании, где бар — знает.
Красновский остался стоять у двери, с прищуром следя за тем, как еще недавно просто друг, а теперь сестрин хахаль игнорирует и кресло, и чайник, и бар, подходит к противоположному окну, примащивается задницей к подоконнику, сминая плотную ткань жалюзи, складывает руки на груди, смотрит прямо, открыто, спокойно.
— Доигрался, да? — наверняка не надеется на снисходительность, поэтому не удивляется и не расстраивается, когда ее не получает. — А я же, бл*ть, предупреждал, Стас. Я же, бл*ть, тебя просил…
— Что ты «меня, бл*ть, просил», Тём? К черту послать Дашу, потому что тебе так было бы спокойней? — у любой выдержки есть предел. И как бы Стас ни настраивал себя на то, что разговор будет тяжелым, не сдержался почти сразу, хотя должен был, как сам считал. — У Лили брат есть?
— Даже не пытайся, Волошин. Ты сам прекрасно понимаешь, что у вас нихера не стандартная ситуация. И я нихера не просто по-братски ревную…
— Дело в том, Тём, что ты как раз просто ревнуешь… И если чуть глубже в себя копнешь, поймешь, что это так. А тем, что ситуация у нас нестандартная, сам же свои чувства оправдываешь, потому что понимаешь, насколько это тупо…
— Я не могу понять, ты приехал меня жизни учить?
— Нет. Просто… Я сам такой тупой был, Тём, что тогда сделал, как было правильно… Нереально тупой просто…
— Еще скажи, что забыть Дашку все не мог… — Артём скривил губы в саркастической улыбке. Слова Волошина, на самом деле, задели. Потому что он и сам в последнее время все чаще задумывался о том, что Стас так смело произнес. А когда в пылу ссоры это же бросила упреком Лиля… Будто получил удар под дых. Долго обижался на жену, а потом… Потихоньку начал открывать глаза на ее правоту и свой эгоизм. Без этого, наверное, и с сестрой не пошел бы мириться, так и продолжал бы лелеять свою гордыню и благородную обиду.
Но с Дашей было проще — с нее можно было мысленно снять всю вину за то, что рушит свою жизнь (как казалось Артёму). А вот со Стасом так не получалось. На кого-то нужно было проецировать свой страх, преображенный в злость. И в случае с Артёмом это был друг. Тот, который «нереально тупой просто…».
— Мог. А лучше бы не забывал.
Артём думал, что с его стороны это будет язвительность — укол, который Волошину нечем будет крыть, а вышло, что сам на пару мгновений потерял дар речи от того, как искренне было сказано, и как, наверное, много значило. Для Стаса. И для Даши. В груди отчего-то стало тесно.