Я был зол на мать за её слова в адрес Каллисты, за то, что она настраивала ребёнка против жены, хотя должна была понимать, что Каллиста тоже заложница обстоятельств. И куда только делась её мудрость? А её слова…

Я не узнавал мать.

Да, она всегда была холодной, в меру расчётливой, аристократкой благородных кровей, честолюбивой. Раньше я гордился матерью. Она была показательной супругой главы клана. Ну а то, что не давала тепла и любви мне, — так это никогда и не считалось обязательным. Меня воспитывали как будущего главу клана.

И, как водится, всё моё воспитание сводилось к редким появлениям отца и проверке того, чему я научился, и постоянному присутствию учителя и камердинера.

А потом была военная школа, академия на полном проживании. После академии я сразу же встретил истинную, хотя обычно на это уходят десятилетия, чтобы её найти.

А мне вот так повезло — сразу признать в Шарлиз пару. Да ещё так удачно, что она полностью устроила моих родителей. А потом было рождение моей дочери. Похищение Шарлиз Лунными. Спасение её отцом.

А ведь я ни разу не задался вопросом: отчего же похитили Шарлиз, а не мою мать?

Ведь главой был он, и Элеонора — его супруга.

Отчего мою жену похитили Лунные? Как так вышло? Они просчитались?

Я тряхнул головой. Не хотел думать о матери. Вообще ни о чём другом думать не хотел.

Я даже учителя с трудом переносил на своей территории, хотя всегда считал его почти отцом. Я молча кивнул и подошёл к кровати.

Лёгким движением отодвинул полог балдахина — тончайший, почти невесомый тюль. На белоснежной подушке спала Каллиста. Яркое оранжево-жёлтое оперение казалось особенно ярким на фоне шёлка.

Учитель восхищенно выдохнул.

На подушке, в аккуратно сделанном углублении, лежала маленькая птичка. Её перья ещё не были гладкими — местами пушились, местами будто дымились слабым, едва заметным сиянием. Хвост — тонкий, длинный, с несколькими перьями, переливающимися, как расплавленное золото. Небольшой изящный клюв. Хохолок смешно взъерошен.

Она дышала медленно и ровно.

Учитель замер. Потянул руку, чтобы дотронуться до птички.

— Боги… — выдохнул он одними губами. — Живой феникс.

Я заметил, как его пальцы дрогнули. Старик, так много повидавший в жизни, стоял сейчас, как мальчишка, впервые увидевший чудо.

— Значит… — он сглотнул. — Значит, я был прав.

Но в груди у меня зародилось рычание. Нарастающее, всё громче, стоило только пальцам учителя остановиться в паре сантиметров от феникса. Тот с удивлением и растерянностью посмотрел на меня.

Я посмотрел на его пальцы и покачал головой.

Учитель нахмурился и убрал руку. Дракон отступил. Я размял шею. Кости, что уже начали предвещать оборот и деформацию, снова вернулись на место.

— Не понял. Ты только что собирался на меня напасть?

— Кажется, да. Хотел разорвать вам горло.

— Честно… однако, — учитель сделал пару шагов назад. Дышать мне стало легче, уже не так хотелось убивать. Я опустил полог. И стало еще лучше. Птичку отсюда не было видно учителю. Чужое внимание к фениксу тоже нервировало.

— А как пахнет для тебя феникс? — неожиданно спросил учитель. Стал задумчиво теребить свою бороду.

— Ничего вкуснее не чувствовал. Горячий малиновый чай со смородиной и корицей.

— Твой дракон давно себя так ведёт? Давно хочет всем пустить кровь и выпустить кишки?

— Стоило только взять её на руки и принести сюда.

— И что ты ещё сейчас испытываешь? — допытывался старик.

— Учитель…

— Говори, Кайден. Я ведь не просто так спрашиваю, мальчик мой.

— Я боюсь её потерять. Я не могу даже покинуть свои комнаты. Мне кажется, стоит только потерять её из вида случится что-то ужасное. В голове только и пульсирует охранять, защищать.

Я смотрел только на феникса, спрятанного за пологом. Казалось, я даже отсюда чувствую, как ее грудка едва-едва поднимается. Как крошечное крыло чуть дёрнулось во сне.

— Фениксы — Высшие. Но даже о них мы знаем меньше, чем хотели бы. В легендах они рождаются из пепла…

— А в этих легендах не пишут, чем их кормят в первые часы жизни, — перебил я старика.

В глазах старика появилось веселье. Я рыкнул на него. Тот тихо расхохотался, а потом поднял руки вверх ладонями и стал отступать.

— Быть не может. Хотя… чего это я. Может, может.

— Вы о чём? — я стал наступать на учителя. Его состояние мне не нравилось. Он казался сумасшедшим: так ярко горели его глаза, словно он понял все истины бытия. А раз он сумасшедший — значит, опасен для феникса. ОПАСЕН.

— Кай, стой. Убивать меня не стоит. Я стар и не претендую на твою пару.

— Что? Р-р-р…

— А что ты думал? Или ты вообще не думал?

— Я…