Я стою чуть в стороне, держу лоток с перевязочным материалом. Смотрю, как он аккуратно снимает бинт, проверяет кожу, спрашивает про отёк, про таблетки, про то, как внук в армию ушёл. Бабушка тараторит без умолку, он слушает, кивает, иногда вставляет слово-другое. И я вдруг вижу другого человека — не того, кто орёт в операционной и заставляет всех дрожать, а того, кто умеет быть… человечным.

К концу дня я падаю в ординаторской на диван и буквально не чувствую ноги. Всё тело гудит, как после марафона: спина ноет, шея затекла, а в голове — сплошной шум из историй болезней, доз лекарств и его голоса, который весь день звучал рядом. Обход, консультации, две операции (на второй я держала крючки два часа без перерыва), потом ещё разбор протоколов. Я даже обед пропустила — только кофе из автомата,

И поверьте, я не одна такая, но остальные как будто бодрее.

— Все на месте? — влетает к нам Лера, как будто за ней гонятся. — Ни кто не уходит.

— Какого черта Лерунь? — вздыхает Артем. — День адище, домой уже хочется.

— Во первых Валерия Георгиевна, а во вторых вы что бездельники, забыли какой сегодня день?

Все молчат. Лера вздыхает театрально, закатывая глаза так, что кажется, они сейчас улетят в потолок.

— День рождения Каверина, балбесы! — повторяет она, уже громче, с лёгким раздражением. — Тридцать девять стукнуло нашему грозе операционных. И мы, как верные подданные, должны поздравить. По-человечески. С тортом, шариками и всем этим дерьмом.

Маша первой оживает, хлопает себя по лбу.

— Точно! А я думаю почему выходной всех нас сразу.

— В его день рождение у всех выходной? — спрашиваю я, и все поворачиваются ко мне.

— Ага, — улыбается Артём. — Если отдыхает он, значит отдыхаем и мы. Красота. А чтоб ты понимала, отдыхает он редко.

Дима фыркает, откидываясь на спинку стула:

— Редко — это мягко сказано. Он же буквально тут живет. Поговаривают у него даже дома нет. Его дом это больница. Терминатор блин и нас такими же делает.

Лера хлопает в ладоши.

— За дело! Маша, ты за торт — беги в пекарню напротив, шоколадный, большой, с надписью нормальной, не как в прошлом году с этим «Самому строгому начальнику». Дима, шарики и бенгальские огни. Артём, коньяк — хороший, не ту бормотуху из буфета. Селивёрстов, украшения какие-нибудь. Арина... — она смотрит на меня снова, с той же смесью в глазах. — Ты со мной. Поможешь сервировать. И свечи посчитай — ровно тридцать девять. У нас максимум час, операция простая, он быстро закончит.

Все разбегаются, как по тревоге. Ординаторская пустеет за минуту. Остаёмся мы с Лерой вдвоём.

Она закрывает дверь, поворачивается ко мне.

— Как ты? — спрашивает тихо. — Бледная какая-то?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть спокойно.

— Привыкаю к режиму.

Лера смотрит на меня секунду-две, потом фыркает тихо — не злобно, а как старшая сестра, которая видит насквозь всю эту браваду.

— Режим, говоришь. А я думала, от того, что ты рядом с ним весь день дышишь одним воздухом и не знаешь, то ли обнять его хочешь, то ли задушить.

Я вздрагиваю. Смотрю на неё широко раскрытыми глазами.

— Да не дергайся так, я же сказала, буду молчать. Когда планируешь рассказать?

— Планирую. Когда-нибудь.

Лера улыбается — криво, но тепло. В этой улыбке нет осуждения, только усталое понимание женщины, которая сама не раз стояла на краю пропасти под названием «Тимур Каверин».

— «Когда-нибудь» — это классика, Арин. Я сама себе это говорила полтора года назад, когда поняла, что влюбилась в своего начальника по уши. А потом ещё год — когда поняла, что это безответно. Ну, почти безответно. — Она пожимает плечами. — Он трахается — да. Говорит нежности — иногда. А вот «я тебя люблю» — ни разу. И не скажет, я думаю. Не его это.

Я молчу. Слушаю. Впитываю каждое слово, как губка.

— Но ты... ты другая история, — продолжает она тише. — Ты не просто очередная. Ты его кровь. И если ты скажешь — всё рухнет. Для него. Для тебя. Для меня, наверное, тоже. Поэтому думай хорошо. И долго. А если решишь молчать навсегда — тоже твое право.

Я киваю. Горло сжимает.

— А если... если я скажу, и он меня... возненавидит?

Лера смотрит прямо.

— Он тебя не возненавидит. Он себя возненавидит. За то, что бросил твою маму. За то, что в темноте тебя поцеловал, даже не зная. Тимур — он такой: всю вину на себя берёт, а потом работает до посинения, чтобы заглушить. Ты видела, как он после тяжёлых операций ко мне приходит? Не потому что я такая неотразимая. Потому что ему нужно забыться. Выключить голову.

Я опускаю глаза. Щёки горят.

— Думаю он тебя любит, — говорю тихо, потому что вижу, как женщина погрустнела. — Тебя невозможно не любить.

Она смеётся — коротко, горько, без радости.

— Молодая ты, наивная. Нет, маленькая Арина. Любит он только то, что у меня между ног. Рано или поздно ему это надоест и даст мне отворот-поворот. Всё.

— И зная это, как ты...