Я делаю шаг, но всё равно держу дистанцию. Он хмыкает, протягивает руку, хватает меня за талию и притягивает ближе — резко, но не больно. Теперь я стою у него между ног, так близко, что чувствую тепло его тела сквозь форму.

— Сегодня в бюстгальтере? — улыбается он, уголком рта, глядя снизу вверх. В глазах — лёгкая насмешка.

Закатываю глаза, так что аж становится больно.

— Я тоже в состоянии контролировать своё здоровье.

— Ага, но у меня получится это лучше, — отвечает он спокойно, и, не дожидаясь, сам поднимает край моей формы. Движение уверенное, профессиональное. Ни чего лишнего, себе не позволяет.

Я замираю, глядя в потолок. Кожа под формой всё ещё красная от вчерашнего, но уже не болит так сильно. Он осматривает внимательно, пальцами в перчатках касается слегка — проверяет отёк, покраснение.

— Всё хорошо. Заживает нормально. Пантенол наноси ещё пару дней.

Я выдыхаю с облегчением, но он не отпускает форму сразу. Замирает. Потом быстро снимает перчатки, бросает их на стол и кладёт руки мне на талию — уже без барьера, кожа к коже. Пальцы тёплые, сильные. Лицо у него задумчивое, взгляд скользит по моей коже.

— Ты горячая, — говорит тихо, почти шепотом, как мысли в слух.

Сердце колотится как сумасшедшее. Это уже не осмотр. Это... это домогательство.

— Тимур Рашидович, я думаю, неуместно...

Резко встаёт, одна рука всё ещё на талии, а другую кладёт мне на лоб.

— Блядь, ты горишь, — рычит он, глаза сузились. — Какого хрена приперлась?

Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает

— Нормально всё, — бормочу, хотя знаю, что вру. Еще утром почувствовала что то не так, но решила что просто усталость. — Просто не выспалась. И холодно дома было…

Он фыркает, убирает руку с лба, но только для того, чтобы взять меня за подбородок и повернуть лицо к свету лампы. Осматривает, как пациентку: глаза, щёки, горло.

— Температура под сорок, не меньше. Горло красное. И глаза стеклянные. Ты что, решила геройствовать? Или просто тупая?

— Тимур Рашидович… — начинаю я, но голос срывается в кашель. Сухой, надрывный. Я отворачиваюсь, прикрываю рот локтем. Приехали.

Он отпускает меня наконец, отходит к столу, открывает ящик. Достаёт термометр.

— Садись, — кивает на стул, где только что сам сидел. — Рот открой.

Я сажусь, послушно, как ребёнок. Он вставляет термометр под язык, ждёт сигнала. Я сижу, глядя в пол, чувствуя, как жар волнами накатывает на лицо.

Пищит. Он смотрит на дисплей и матерится тихо, но выразительно.

— Тридцать девять и восемь. Пиздец. Вставай.

— Куда? — я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются.

Он ловит меня за локоть, притягивает к себе. Теперь я почти прижимаюсь к его груди — чувствую, как он дышит ровно, спокойно, в отличие от меня.

— Домой тебя отвезу. И никаких возражений. Сейчас скажу Лере, чтобы тебя с дежурств сняла на неделю.

— Не надо меня ни куда вести, я сама доберусь.

Он замирает. Смотрит на меня сверху вниз. В глазах что-то мелькает — то ли злость, то ли беспокойство,

— Ты поедешь ко мне. Сама говоришь у тебя холодно.

— Ни за что. Вы с ума сошли? — вырывается у меня, и голос срывается в хрип. Я буквально задыхаюсь от возмущения.

Он не отпускает локоть. Наоборот, пальцы сжимаются чуть сильнее — не больно, но твердо, чтобы я не вырвалась.

— Арина, — говорит низко, почти рычит. — Ты горишь, еле на ногах стоишь, а ещё споришь. Хочешь дома одна валяться в холодной квартире, пока температура до сорока двух не дойдёт? Или пока в обморок не грохнешься в метро?

Я пытаюсь отстраниться, но сил нет — тело предаёт, ноги ватные. Голова кружится, и я невольно опираюсь на его руку.

— Я взрослая, — шепчу упрямо, хотя знаю, что звучу как ребёнок. — Сама справлюсь. Аптека, чай с малиной, одеяло…

Он фыркает — коротко, раздражённо.

— Чай с малиной. Слышал. В твоём случае нужен нормальный антибиотик, жаропонижающее и кто-то, кто проконтролирует, чтобы ты не умерла от обезвоживания. У меня дома тепло, еда есть, диван широкий. И я врач, если ты забыла и вообще, меня там почти не будет.

Я поднимаю глаза.

— Тимур Рашидович. Это… неуместно. Вы мой начальник. И… — я запинаюсь, потому что чуть не сказала "и мой отец", но проглатываю слова. — И я не хочу быть вам обязанной.

Он молчит секунду. Потом отпускает локоть, но только чтобы взять меня за плечи — обеими руками, аккуратно, но крепко.

— Ты уже обязана, — говорит тихо. — Потому что если через неделю не выйдешь на смену в нормальном состоянии, я тебя лично из ординатуры выгоню. За халатность по отношению к своему здоровью. Поняла?

Я моргаю. Это шантаж?

— Вы не имеете права…