— Наше появление вместе — это не скандал. Это тонкое, но очень ясное заявление. Заявление о том, что ты не жертва обстоятельств, а женщина, которая, даже оказавшись в сложной ситуации, сохраняет самообладание и имеет поддержку.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить его слова, и шагнул вперёд. Его движение было неспешным, уверенным, лишённым суетливости.

— А что до пересудов… — его голос понизился до интимного, почти доверительного шепота, когда он склонился чуть ближе. — В тот момент, когда ты получишь свой развод, все их сплетни мгновенно превратятся в восхищение твоей силой и решительностью, — он слегка сжал мою руку, и его взгляд стал пронзительным, лишённым и тени сомнения.

— Но для этого нельзя показывать и тени страха. Доверься мне в этом. Если ты покажешь слабину, показав хоть каплю неуверенности, тебя не просто осудят. Тебя затопчут. И твой шанс на свободу растворится, как дым.

— Дер Крейн здесь. Я не хочу, чтобы он к тебе приближался, а он это сделает, если ты будешь одна.

Компания Волтерна Баернара стала слишком давящей.

Или я на нервах, и мне нужно просто расслабиться.

Но это невозможно, когда решается моя судьба. Моя и моего ребёнка.

Я смотрю на Волтерна, и в голове рождается только один вопрос — как он отреагирует на новость о моей беременности? Ведь скоро это невозможно будет скрыть. А близость между нами исключена.

Если он узнает — оставит ли в силе этот дурацкий контракт на брак?

Сколько же вопросов.

И решить их сразу — можно просто свихнуться.

Не всё зависит от меня. Нельзя давать слабину.

Осталось просто немного потерпеть, чтобы развод состоялся. А после…

— Ну хорошо, — сдаюсь я.

Нет, я вовсе не хочу поддаваться.

В конце концов, пусть эти самцы сами разбираются в том, что заварили. А мы с моим малышом уже проголодались. С утра ни крошки во рту — отсюда и излишняя злость.

В зал я возвращаюсь в компании герцога, что подняло новую волну косых взглядов и шушуканья за спинами. Один плюс в этом всё-таки имелся — теперь надоедливые сплетницы не смели ко мне подойти, наблюдая, как Волтерн учтиво помогает подняться по лестнице. Те аж покраснели, как спелые томаты, от зависти и возмущения — как я смею при муже флиртовать с другим мужчиной.

Хотя ничего подобного я не делала — лишь принимала внимание.

В приёмной галерее с гирляндами стеклянных и хрустальных люстр, солнечно и людно. Дамы сверкают драгоценностями на шее, запястьях, мочках ушей, платья пестрят, струится шёлк; мужчины — в дорогих сукнах, бархате и брокате, отделанных золотым и серебряным шитьём.

Волтер придержал меня за локоть, когда я поднимаюсь на площадку, и тут же вздрагиваю, потому что меня накрывает чья-то плотная тень.

Поднимаю взгляд — и замираю.

— Свою жену я в состоянии сопровождать сам, и лакеи ей не требуются, — грозно громыхает голос Ройнхарда в казавшейся повисшей тишине, будто весь зал смолк, чтобы услышать только его слова.

Волтерн встречает его слова с равнодушием, будто они проваливаются в пропасть.

А Ройн, пылал.

Моё сердце подпрыгивает в груди от смешанных чувств. Страх. Удивление. И… восхищение, которое я тщетно пытаюсь заглушить.

Генерал буквально разрезает пространство вокруг собой.

Бардовый мундир с золотистыми шевронами и эполетами сидит на нём так, словно был сшит не портными, а выкован под его тело. Плотная ткань подчёркивает широкие плечи, прямую спину и силу, которую невозможно скрыть. На груди — герб его рода, вышитый тончайшей нитью, сверкающей при каждом его движении. Высокий воротник слегка касается линии подбородка, подчёркивая резкий изгиб шеи и скулы. Тёмные волосы приглажены назад, но пара непокорных прядей всё равно выбиваются у виска, делая его взгляд хищным.

Он выглядит так, будто сам огонь согласился стать его одеждой, а золото — признать его власть.

И всё это… ему невероятно идёт.

Он действительно изменился, стал собраннее, внимательнее, взгляд замечает каждую деталь, нюх улавливает каждую ноту запахов. Хищник, который вышел на охоту.

От одного его взгляда по плечам пробегает морозный иней.

— Шерелин, идём, — негромко, но так, что слышат все, произнёс Ройнхард и подаёт мне локоть, разворачиваясь с той властной уверенностью, что сама расчищает ему путь.

Он встал ровно так, что герцогу пришлось посторониться — не резко, но именно так, как уступают дорогу высшей силе. Всё выглядит нелепо и напряжённо, словно воздух стал тесным.