— Ты… ты клялся перед алтарём в верности. И предал эти клятвы, — почти шепчу я, стараясь не поддаться обжигающей близости. В его глазах вспыхивает огонь — гнев, боль, и что-то ещё, от чего внутри всё предательски сжимается. — Я не прошу вернуть прошлое. Я прошу отпустить меня. В разбитую чашу не налить воды, Ройнхард.

Молчание сгущается, тяжёлое, вязкое, будто воздух насытился железом.

Он дышит резко, ноздри раздуваются, плечи вздымаются и опадают. Кулаки сжаты. И всё равно он не отступает — напротив, его тянет ближе.

Зачем я ему? Просто как трофей? Как красивая ширма? Беттис моложе, соблазнительнее. Так почему я? Или…

Нет. Нельзя. Эти мысли — яд.

— Даже если тебе удастся удержать меня силой, — смотрю ему прямо в глаза, чувствуя, как дрожь пробегает по коже, — ты получишь лишь пустую оболочку. Душа никогда не будет твоей. И разве тебе, привыкшему к победам, понравится такая кукла?

Мой голос срывается на хрип, будто горло перехвачено его близостью.

Я отталкиваюсь от стены и отворачиваюсь, готовая уйти, но чувствую, как едва заметно скользит по локтю его пальцы — не задерживая, но оставляя след.

— Я ошибся, — глухо бросает он мне в спину.

Слова пронзают, заставляют остановиться.

Не оборачивайся, Шерелин. Но тело не слушается.

Его шаги быстрые, решительные, и вскоре он снова у меня за спиной. Его ладонь почти касается плеча, и только в последний миг он сдерживается.

— Я просчитал всё — кроме тебя. Я думал стратегиями, отрицал чувства. Считал их слабостью. Но просчитался.

Сердце гулко колотится, в висках пульсирует боль. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в кожу, оставляя кровавые луночки. Медленно поворачиваюсь к нему.

— Ничего уже не вернуть. У тебя будет Бетисс. Она родит тебе наследника. И ты забудешь обо мне.

Он замирает, лицо снова становится маской, но между бровей залегает глубокая складка. Его пальцы чуть дрожат, и я вижу, как он сжимает их за спиной, чтобы не потянуться ко мне.

На этот раз он молчит. И не останавливает.

Я выхожу в коридор, чувствуя, как ноги подгибаются, как дрожь пробегает по телу от слишком долгой близости.

— Шерелин? Как прошла встреча? — Волтерн возникает из тени, его глаза сразу выхватывают мои покрасневшие глаза и дрожащие губы.

Я торопливо смахиваю слезу, ощущая, как щёки жгут — будто всё ещё храню след дыхания Ройнхарда.

— Всё в порядке. Просто… император попросил нас остаться его гостями. Решение перенесено.

Волтерн хмурится, его взгляд острый, как лезвие.

— Неожиданно.

— Я пошлю Кармен за вещами, — отвечаю быстро, и, не дожидаясь его, иду прочь.

Мне нужно побыть одной.

Отряхнуть с себя его запах, его близость, его голос, что всё ещё звучит у самого сердца.

Апартаменты для меня выдали роскошные.

Хотелось бы остаться здесь и никуда не выходить, даже пришла шальная мысль сослаться на своё плохое самочувствие, но нельзя.

Так, я явно подведу себя в такой ответственный момент, ведь мне нужно добиться решения.

В мою пользу.

Поэтому я дала себе полчаса на то, чтобы немного отдохнуть от нелёгкого разговора с императором и императрицей, а также от очередного столкновения со своим неуемным мужем.

Я откидываюсь на мягкое бархатное кресло, скидываю обувь и прикрываю глаза, вспоминая взгляд Ройнхарда. И огонь, что кипел в них.

Нельзя предаваться воспоминаниям, нельзя даже думать о нём.

Я прошла слишком много, чтобы сломаться сейчас.

Упавшая с подлокотника ладонь ложится на живот.

— Мы выстоим, — шепчу я, и в этот момент заходит Кармен с чемоданом, который она успела привезти, пока мою временную комнату организовывали слуги.

Увидев меня, она чуть улыбнулась и, не став беспокоить, принялась тихо, не мешая моему отдыху, разбирать вещи.

— У императора и императрицы годовщина Рубиновой свадьбы, такой праздник… столько лет вместе, — с каким-то степетом произносит.

Я бросаю на неё взгляд.

— Простите, — тут же поправляет себя она.

— Не извиняйся.

Я делаю вдох, чувствуя горьковатый запах белых хризантем, что стояли на столике пышным букетом.

В груди всё же сдавило. Я ведь тоже мечтала прожить с Ройнхардом много-много лет — в горе и в радости, но наш брак треснул и раскололся.

Как же больно, что всё оказалось несбыточными мечтами, иллюзией, в которой я жила три года.