Сердце глохнет, а потом начинает биться неудержимо.

Вся та тяжесть, что давила на меня всё это время, вдруг частично перекладывается на её ладони. Я вижу в её глазах не испуг, а решимость — ту самую, ради которой стоило вернуться сюда.

Беру её за тонкие хрупкие пальцы.

— Шерелин, я… должен тебе сказать, — сжимаю кинжал.

— Что? — она подаётся вперёд. — Я готова слушать.

Одним быстрым движением полосую ладонь — кровь мгновенно проступает и капает на столешницу.

— Что ты делаешь, Ройнхард?! — встрепенулась моя любимая.

Я поднимаю взгляд. В этих огромных глубоких глазах — весь мой мир. Не страх, а тревога.

— Дай, я помогу, — она делает шаг ко мне, но я перехватываю её руку. Шерелин замирает, будто о чём-то догадывается.

— Ты вправе меня ненавидеть, — горло будто стягивает петлёй. — Я не заслуживаю прощения, но ты должна всё вспомнить. Это наша история. Моё искупление.

Возможно, ты захочешь скрыть всё это от нашего ребёнка… но единственное, о чём я прошу — не скрывай от него имя его отца.

— Ройн?.. — её глаза распахиваются.

Одно короткое движение — и её ладонь окрашивает алая кровь. Я сжимаю её кисть, сильно переплетая наши пальцы.

— Прости, — шепчу в висок, держа её в руках, возможно в последний раз.

Десять месяца спустя…

Шерелин

Сад был ухожен — садовник имелся, вот и сейчас вышел подстричь уже голые кусты. Но в этой безупречности будто чего-то нехватало. Тепла.

Сейчас же сад напоминал красивую, но безжизненную картину — блеклый и пустынный уголок, лишённый любви.

Солнечный свет, осенний, робко пробивался сквозь туман, и сад, казалось, вздохнул вместе со мной, пытаясь вобрать это мимолётное тепло.

«Нужно обязательно посадить у той изгороди белые розы”, — решаю я, — “а сюда, к этой массивной каменной скамье, гвоздики и поздноцветущие астры, чтобы он цвёл и радовал сердце до самых заморозков».

— Ну ничего, мы это исправим, правда, сын? — тихо шепчу я, склоняясь к коляске. Малыш что-то агукал на своём, закутанный в тёплое одеяльце.

Беру его на руки, прижимая к груди и пряча розовые щёчки от колючего ветерка.

В воздухе витал хрустальный холод — уже глубокая осень, и вот-вот на Блион выпадет снег.

Блион… Наш новый дом, который за эти месяцы я научилась не просто принимать, а любить. Мы завязали с ним, почти что родственные отношения. Бродя по его бесконечным, засыпающим коридорам и залам, я внезапно ощутила, как это место отчаянно, нуждается в заботе. И моё сердце просто растаяло — я пообещала, что каждая комната здесь оживёт, наполнится светом и смехом.

С комнатами я ещё не до конца разобралась — их более десятка, но я в процессе. А теперь вот ещё и сад.

А ещё рядом мой отец.

Он ничего не знал об этом заговоре против рода Дер Крейна. Волтерн долго время его подготавливал, чтобы он надавил на меня в нужное время.

И всё-таки между нами осталось некоторое отчуждение, родитель не знающий долго своего ребенка, родитель по факту, не хочу чтобы такая судьба была у моего сына.

— Твой папа скоро вернётся, обязательно, — шепчу малышу.

Делаю глубокий вдох, и по телу пробегают мурашки, когда слух улавливает чёткие, тяжёлые шаги за спиной — это не лёгкая, стремительная походка Кэйдис. За это время я изучила племянницу своего мужа — приятную и самодостаточную девушку. Ответственную и внимательную, которая всегда рядом.

Тогда кто же? Я уже хотела было повернуться, как в следующий миг мои плечи накрывает знакомое мягкое пальто на меху в котором я утопаю.

И меня окутывает знакомый до боли терпкий, сильный и горячий аромат.

— Здесь холодно, Шерелин…, — слышу его низкий голос, и мурашек на теле становится больше.

Разворачиваюсь.

Словно сам замок, фигура Ройнхарда перекрывает собой всё. Мой взгляд скользит по его лицу, этим резким, красивым чертам, глазам. О, эти глаза… Глубокие, как омут, в которых бушевали бури.

Теряю дар речи и застываю.

Вспоминаю тот день в Императорском дворце — и сердце холодеет. Я думала, что больше не увижу его. Что больше эти глаза не согреют меня так, как тогда, в те роковые секунды, когда он вернул нас из прошлого в тот ад, где истекал кровью и умирал у меня на глазах.