Петя кивнул и пошёл на кухню. Едва он вышел из комнаты, Полина повернулась к Кире, и лицо её изменилось — вежливость соскользнула, обнажив смесь любопытства и осуждения.

— Значит, слухи не врут, — сказала она тихо, но отчётливо. — Ты и вправду забрала его к себе.

Кира почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Да. А что?

Полина сняла очки и принялась протирать их маленькой салфеткой, которую достала из кармана пиджака — она всегда так делала, когда собиралась сказать что-нибудь неприятное.

— Кира, — начала она тем тоном, каким обычно говорила о неудачных инвестициях или плохо составленных договорах, — я понимаю, у тебя сейчас непростой период. После всего, что было в Петербурге.

Кира напряглась. О Петербурге она рассказала Полине совсем немного — только то, что уехала оттуда после смерти родителей, оставив брата в интернате. Ни слова о своей вине, о предательстве, о том, как смотрел на неё Толик, когда она уходила, обещая прийти завтра.

— При чём тут Петербург? — спросила она резко.

Полина вернула очки на нос.

— Кира, зачем он тебе? — спросила она в лоб, без обиняков. — У него синдром Дауна.

Последние слова прозвучали так, будто должны были всё объяснить — расставить по полочкам, навести порядок в хаосе человеческих отношений. Недоумение человека, столкнувшегося с тем, что не вмещается в его картину мира.

Кира долго молчала, глядя в окно на море. Вечернее солнце расчерчивало воду золотыми бликами. В тишине было отчётливо слышно, как на кухне Петя позвякивает ложечкой о чашку, заваривая чай — методично, аккуратно, с той особой тщательностью, какую вкладывал во всё, что делал.

— Знаешь, — наконец сказала Кира, не отворачиваясь от окна, — у меня было много мужчин. И ни одного человека.

Полина молча смотрела на её напряжённую спину, на коротко остриженные волосы, в лучах заходящего солнца казавшиеся медными.

— Все красивые, умные, успешные, — продолжила Кира с горечью. — А внутри — пусто. Каждый раз. Один говорил только о себе, другой — о работе, третий вообще молчал, только глазами раздевал. Снаружи — всё при них, а внутри — ничего.

Она повернулась, и её лицо поразило Полину — не бледностью и не кругами под глазами, а каким-то спокойствием, какого раньше не было.

— А он живой, — тихо сказала Кира. — Единственный живой мужчина в моей жизни.

Полине захотелось схватить подругу за плечи и встряхнуть — вернуть ту рациональную, собранную Киру, с которой она когда-то познакомилась. Эта новая, с мечтательным взглядом и странными идеями, её пугала.

— Ты уверена, что он тебя не использует? — спросила она наконец, стараясь говорить мягко, но получилось резко — как всегда, когда она волновалась.

На кухне что-то звякнуло — похоже, Петя выронил ложку. Потом послышались осторожные шаги, шорох по линолеуму.

Кира улыбнулась — странной, почти материнской улыбкой, от которой её лицо помолодело лет на пять.

— Петя не умеет использовать людей, — ответила она просто. — Он не знает, что это вообще такое. В этом-то всё и дело.

— Но, Кира…

— Нет, послушай, — она подняла руку, останавливая возражения. — Когда я впервые встретила его на пляже, знаешь, что он мне сказал? Что море никогда не бывает одинаковым и всегда остаётся морем. А потом подарил ракушку — свою лучшую, потому что день был хороший. Не для того чтобы меня впечатлить. Не потому, что чего-то ждал взамен. Просто потому, что так чувствовал.

На кухне снова зазвенела ложечка о фарфор. Петя размешивал сахар с той же методичностью, с какой делал и всё остальное — семь раз по часовой стрелке, не больше и не меньше.

— А потом у него мать умерла, — продолжила Кира тише, чтобы он не услышал. — И он пришёл ко мне. Не к друзьям детства, не к соседям, которые знали его всю жизнь. Ко мне. Что-то почувствовал между нами. Я не могла его не впустить.

— Да, но жить вместе… — Полина осеклась, подбирая слова. — Это большая ответственность.

— А я устала от безответственности, — отозвалась Кира. — От мужчин, которые не звонят на следующий день. От отношений, в которых никто никому ничего не должен. От свободы, которая на деле — просто одиночество.

Она шагнула ближе, и Полина отметила, как изменилась её походка — стала мягче, свободнее, словно Кира наконец перестала торопиться.

— Он не испорчен, понимаешь? — в её голосе была тихая убеждённость. — Не научен притворяться, манипулировать, играть по правилам, от которых мы все несчастные. С ним я становлюсь настоящей.

В комнату вошёл Петя, держа на маленьком подносе две чашки. Лицо его светилось от гордости — поднос не дрожал в руках, чай не плескался через край.

— Вот, — сказал он, протягивая Полине чашку с мятным чаем. — Я положил один кусочек сахара. Вы так любите.