Шорох конфетной обёртки нарушил тишину. Александр Матвеевич Сомов — следователь Следственного комитета, присланный из области в помощь местным, — медленно, с педантичной аккуратностью разворачивал леденец. Короткие пальцы с подстриженными ногтями двигались с точностью человека, привыкшего к кропотливой работе. Протасов наблюдал за этим ритуалом седьмой день к ряду и до сих пор не решил, раздражает его эта привычка или, наоборот, успокаивает.

Сомову было около пятидесяти. Круглое добродушное лицо никак не вязалось с его профессией. Улыбка, почти детская в своей открытости, собирала морщинки у глаз, когда он здоровался за руку с Протасовым. Пиджак — вечно мятый, словно в нём и спали — висел на плечах с небрежностью, какую нарочно не подделаешь. Весь его вид как бы говорил: «Я безобидный, не обращайте на меня внимания».

— Третий леденец за утро, Александр Матвеевич, — заметил Протасов, перестав постукивать ручкой. — Диабет себе заработаете.

Сомов улыбнулся, и лицо его стало ещё круглее.

— А я с ними думаю лучше, Виктор Николаевич. Тридцать лет так работаю — с конфетами. Каждому делу — своя конфета. Эти, — он кивнул на жестяную коробочку, — для особо запутанных.

За неделю совместной работы они вышли на чёткое разделение ролей: Протасов собирал улики, опрашивал свидетелей, проверял алиби — занимался той рутиной, из которой и состоит на девяносто процентов любое расследование. Сомов же просто сидел, рассматривал фотографии с мест преступлений, читал показания, изредка задавал странные, как будто не по делу вопросы и сосал свои леденцы, шурша обёртками.

— Что скажете? — Протасов кивнул на разложенные по столу фотографии.

Сомов поднялся и подошёл к окну. Отсюда открывался вид на центральную площадь Сегадайска — небольшую, с памятником Ленину посередине и клумбами по периметру. Обычный провинциальный пейзаж. Следователь смотрел на него так, будто видел что-то совсем другое.

— Почерк очень чёткий, — сказал он, медленно перекатывая леденец во рту. — Удушение руками. Изнасилование перед смертью. И характерная деталь: у обеих трусики разорваны и спущены до щиколоток, — он на секунду замолчал, не отрывая взгляда от снимков. — На телах никаких следов борьбы. Жертвы не сопротивлялись — во всяком случае, всерьёз не сопротивлялись. Понимаете, что это значит?

— Они его знали, — Протасов произнёс очевидное. — Знали и доверяли.

— Вот именно. В маленьком городе это сразу сужает круг поиска. Две жертвы на пятнадцать тысяч населения — это вам не Москва, где можно раствориться в толпе. Здесь все друг друга знают, здесь секреты хранятся плохо.

Протасов открыл папку и достал лист со списком фамилий. Девять имён, аккуратно выписанных ровным почерком: Маша Волкова, Светлана Ильина, Иван Соколов, Мила Рябинина, Сергей Кузнецов, Пётр Алексеев, Дмитрий Орлов, Наталья Смирнова, Николай Черных. Десятое было вычеркнуто жирной чертой: Ольга Никитина.

— Компания из «Маяка», — сказал Протасов, постукивая ручкой по каждому имени. — Третьякова жила в их доме, квартира на первом этаже, — голос звучал ровно, но кадык дёрнулся, когда палец остановился на имени Сергея — приятеля, с которым ещё неделю назад пил пиво после смены. — С Никитиной все пересекались либо в больнице, либо в «Маяке» по воскресеньям. Петя вообще ходил у неё в любимчиках в неврологии.

Сомов провёл пальцем по именам. Взгляд, обычно рассеянный и сонный, сделался острым и цепким.

— Четверо мужчин, пять женщин, — произнёс он, задерживаясь взглядом на каждом имени. — Убийца среди них.

Протасов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Одно дело — абстрактный преступник, которого нужно найти. И совсем другое — конкретный человек с именем, лицом, историей, который ходит по тем же улицам и дышит тем же воздухом, что и ты.

— Только не обманывайтесь внешностью, — продолжил Александр Матвеевич, продолжая изучать список и покачивая головой. — В Тамбове я вёл дело маньяка — худой, узкоплечий, в очках, типичный библиотекарь. А пальцы… — он сжал ладонь в воздухе, — сильные, жёсткие. Брал за горло — жертва и вздохнуть не успевала. Так что ищите не мышцы, а руки. И взгляд, которому верят.

Протасов молчал. Перед ним проплывали лица — не безликие фамилии из списка, а живые люди, которых он знал годами. Сергей с его постоянной полуулыбкой и тяжёлой ладонью на плече Пети. Дима, вечно пахнущий машинным маслом и пивом. Ваня, балагур с бесконечными байками. Коля, тихий, почти незаметный, но всегда что-то подмечающий.

— Я их всех с детства знаю, — тихо сказал Протасов, и эти слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. — Кого-то учил плавать, с кем-то гонял мяч на пляже. Не могу представить, что кто-то из них…

Он не закончил.

— Самый жуткий маньяк, которого я когда-либо брал, — сказал Сомов, отходя от окна и возвращаясь к столу, — на выходных помогал матери в саду. Розы сажал. Она до самого конца считала его золотым мальчиком. «Мой Вася не мог этого сделать», — твердила на суде, хотя улики были железные. Люди не одномерны, Виктор Николаевич. Даже самые близкие умеют прятать тёмное нутро.

Следователь подошёл к Протасову и положил перед ним на стол конфету в прозрачной обёртке — простой жест, почти детский, но было в нём что-то очень человеческое.