Восемнадцатилетие Киры совпало с поступлением в университет. В тот день отец впервые за много лет позволил себе выпить — две рюмки водки, от которых его щёки покраснели, а глаза странно заблестели. «Ты — моё спасение», — сказал он тогда, и Кира не поняла, что он имел в виду. Думала, говорит о её будущей зарплате, о том, что она сможет больше помогать семье. Он говорил о другом. Она поняла это только потом.

Записка лежала на кухонном столе — аккуратно сложенный вчетверо тетрадный лист, исписанный знакомым угловатым почерком: «Кирочка, прости. Я больше не могу. Позаботься о Толике. Маша пойдёт со мной, ей будет лучше там. Я всегда тебя любил».

Дверь в комнату Маши и Толика была приоткрыта — совсем чуть-чуть. Кира толкнула её — сначала осторожно, кончиками пальцев, потом сильнее, всей ладонью. Дверь подалась со скрипом, и Кира увидела то, что навсегда впечаталось в память.

Маша висела на люстре — нелепой старой люстре с тремя плафонами, купленной ещё до рождения сестры. Ноги девочки — в белых носочках с розовой оборкой — не доставали до пола каких-то десять сантиметров. Один носок сполз к щиколотке. Рядом, подтянувшись на перекладине шведской стенки, которую отец установил для упражнений, висел он сам. Лицо его было спокойным, а Маша выглядела испуганной — даже в смерти глаза сохранили выражение непонимания. Она не знала, что происходит. Не знала до конца.

Толик сидел на кровати, раскачиваясь взад-вперёд и монотонно повторяя: «Папа спит. Маша спит. Папа спит. Маша спит». Когда Кира вошла, он поднял голову и улыбнулся ей своей особенной улыбкой. «Кирочка пришла», — сказал он с облегчением. Может быть, ждал её часами. Может быть, всю ночь.

После был ад — полиция, вопросы, оформление документов, похороны, которые она едва помнила: только размытое пятно кладбища, запах влажной земли и чужие соболезнования. Кто-то жал ей руку, кто-то обнимал, похлопывая по спине, кто-то что-то говорил. Соседка, присматривавшая за Толиком, отвела Киру в сторону и сказала то, что говорили все: «Девочка, тебе восемнадцать. Ты не можешь взять на себя такую ответственность. Отдай его в интернат».

Но Кира не могла — не после записки, не после обещания отцу. Две могилы на Волковском кладбище, два венка, которые она меняла каждый месяц: зимой — искусственные, летом — живые.

Спустя несколько лет свежий диплом психолога лёг в ящик отцовского письменного стола, а в соседней комнате Толик по-прежнему спал на своей кровати. Кира оставила всё как было — те же шторы, та же мебель, только люстру заменила. По вечерам, когда брат засыпал, она сидела на кухне с учебниками по специальной педагогике, вздрагивая от каждого скрипа в пустой комнате Маши. Первый год был самым тяжёлым — Толик каждое утро подходил к окну и высматривал папу и сестру. «Они далеко-далеко», — говорила Кира, гладя его по голове, и постепенно он перестал смотреть в окно. Перестал спрашивать.

Она научилась жить этой новой жизнью — жизнью опекуна, сиделки, единственной опоры. Научилась просыпаться по ночам от его кошмаров, мыть его, когда он забывал, как это делается, готовить еду, которую он согласится есть, находить подработки из дома, чтобы не оставлять его одного надолго.

И она держалась — день за днём, неделя за неделей, год за годом, пока однажды не проснулась с пониманием, от которого похолодело внутри: ещё немного, и она сделает то же, что отец. Силы кончились.

В тот день она собрала документы и отвезла Толика в интернат для людей с синдромом Дауна. Подписывая бумаги, чувствовала, как ручка становится тяжёлой, как каждая буква её имени камнем падает на бумагу. А Толик стоял рядом, держа её за руку, не понимая, что сестра предаёт его так же, как когда-то их предала мать.

«Кирочка, ты придёшь завтра?» — спросил он, когда санитары уводили его по длинному коридору. Пол был выложен серой плиткой, местами потрескавшейся.

«Конечно, приду», — солгала она.

Купив билет на ночной поезд, Кира собрала чемодан и уехала, не оглядываясь. Юг казался спасением — тепло, море, чужие люди. Никто не будет знать её истории. Она сможет начать заново, стать другой, без этого груза за спиной.

Три года она бежала от себя, меняя города, пока не осела в Сегадайске — маленьком приморском городке, где её устраивало всё: расстояние от Петербурга, безразличие местных жителей к приезжим, возможность работать свободным фотографом. Три года она жила, не вспоминая. Или делая вид, что не помнит.

И вот теперь лежала в постели с человеком, так похожим на брата, которого бросила. Человеком с той же особенностью, с тем же открытым взглядом и улыбкой. Что это — совпадение? Или расплата?

Руки Киры дрожали, когда она потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Номер помнила наизусть, хотя ни разу не набирала его за все эти годы. В трубке раздались гудки — один, два, три… Четыре, пять, шесть… На шестом трубку сняли.

— Интернат номер семь для лиц с ограниченными возможностями, — произнёс женский голос — усталый, раздражённый. — Чем могу помочь?

— Здравствуйте, — собственный голос показался Кире чужим, севшим. — Я хотела узнать о состоянии одного из ваших подопечных. Анатолий Волков. Он мой брат.