— Говорят, её изнасиловали перед смертью, — шептала одна из продавщиц, склонившись к уху подруги. — Марина из аптеки звонила, от медсестры узнала.

— Ужас какой! И никто ничего не слышал?

— Да кто там услышит… Там же промзона, глухомань. Вечером ни души.

Мужчины у стойки говорили громче, но тоже с оглядкой на дверь, за которой скрылся инспектор.

— Надо самим найти эту суку, — рыбак ударил кулаком по стойке. — Полиция найдёт, когда рак на горе свистнет.

— Типун тебе на язык! — осадил его Михалыч. — Ты чего это задумал?

— А ничего. Просто говорю, что если это кто-то из наших… из местных…

Он снова не договорил, но все и так поняли — по тяжёлому взгляду.

Телевизор продолжал работать, но сюжет уже сменился на что-то про политику. Никто не смотрел на экран — все обсуждали услышанное, строили версии, вспоминали Зину. Для маленького городка, где почти все знали друг друга, её смерть была не просто новостью, а трещиной в ощущении безопасности, которое давала жизнь в тесном сообществе, где чужаков видно сразу.

Только в одном углу бара было спокойно — там под табуретом мирно спал Кузя, свернувшись калачиком. Мопс дышал ровно и глубоко, лапы иногда подёргивались во сне. Для него ничего не изменилось в привычном порядке вещей — ни запах табака, въевшийся в стены, ни звук старого музыкального автомата, который вдруг ожил и начал играть песню про море, ни даже смерть женщины, которую он, возможно, никогда и не видел. Мир собаки был прост и понятен — еда, сон, прогулка с хозяйкой.

Семён вернулся из подсобки один. Лицо у него посерело, осунулось.

Все снова замолчали.

За большим столом у окна расположилась компания — среди утреннего полумрака «Маяка» здесь было шумно и молодо. Они приходили сюда каждое воскресенье, занимая одно и то же место по негласному договору с остальными посетителями. Никто не оспаривал их право на этот угол — даже Михалыч, считавший бар своей личной территорией, признавал за молодёжью этот закуток возле окна, где свет падал особенно щедро, вырисовывая на деревянной столешнице прямоугольник солнца, изрезанный тенями рамы.

Дима Оборотов сидел, широко расставив локти, и с аппетитом уплетал яичницу из трёх яиц с беконом. Пальцы, вечно испачканные машинным маслом, сейчас блестели от жира, который он периодически вытирал о бумажную салфетку, мгновенно становившуюся прозрачной. После ночной смены в автосервисе Дима жадно набрасывался на еду, проглатывая большие куски почти не жуя.

— Здесь кетчуп есть? — спросил он, оглядываясь.

— На, держи, — Маша протянула красный пластиковый флакон, сама не отрываясь от стакана апельсинового сока, к которому едва притрагивалась губами.

После утренней пробежки она всегда пила сок маленькими глотками, растягивая удовольствие. Волосы, собранные в хвост, ещё не успели высохнуть после душа, и на футболке проступали влажные следы. Спортивный костюм обтягивал стройную фигуру, заставляя посетителей «Маяка» украдкой бросать взгляды в её сторону.

У окна сидели Коля и Света, привычно соприкасаясь плечами. Они почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь взглядами, в которых читалось больше, чем могли бы выразить слова. Света задумчиво водила пальцем по запотевшему стеклу стакана, рисуя невидимые узоры, а Коля следил за её рукой с таким вниманием, будто это было самое интересное зрелище на свете.

— А потом я ему говорю: «Слышь, начальник, если ты такой умный, почему у тебя кассовый аппарат с советских времён?» — громкий голос Вани перекрывал приглушённый гомон зала. — А он смотрит на меня как на идиота и отвечает: «Потому что он правильно считает». Представляете?

Ваня Черных, артистично размахивая руками, рассказывал очередную историю из своей жизни, в которой, как всегда, был и героем, и жертвой одновременно. Наташа сидела рядом, демонстративно закатывая глаза на каждом преувеличении, но не отвлекалась ни на миг, будто боялась пропустить хоть слово. Накрашенные ногти постукивали по столешнице в такт его речи — признак внимания, который она старательно маскировала выражением скуки.

— Ваня, ты невозможен, — сказала она, но в голосе слышалась скрытая улыбка.

Мила сновала между столиком и барной стойкой — методично, с неизменной заботой. Она приносила то чай для Светы, то ещё одну порцию еды для Димы, то салфетки для всех. Двигалась мягко, почти по-матерински, хотя многим из компании приходилась ровесницей.

— Все поели? Коля, тебе подогреть кофе? Света, может, ещё бутербродик? — Мила заглядывала каждому в глаза, стараясь предугадать желания до их возникновения.