Он поглаживал раковину, прослеживая пальцем её извилистый край, и эти простые повторяющиеся движения возвращали порядок. На кухне негромко звякнула посуда — не угрожающе, не резко, потом послышались лёгкие шаги Надежды и звук льющейся воды, и это были безопасные звуки, часть нормального утра.

— Девять, десять, одиннадцать… — комната постепенно наполнялась светом, серая вода моря за окном приобрела голубоватый оттенок, на горизонте появилась тонкая полоска рассвета.

Петя любил это время суток — тихое, пограничное, когда ночь уже закончилась, а день ещё не набрал силу.

— Двенадцать, тринадцать…

Мир за дверью мог быть хаотичным и непредсказуемым, люди могли кричать, плакать, уходить и возвращаться, но в его мире всё подчинялось простым правилам: семнадцать трещин на потолке, сорок две раковины на полке, шестьдесят восемь ступенек на лестнице, тысяча сто шагов до продуктового магазина.

Когда люди смотрели на Петю, в их глазах мелькало что-то — жалость или непонимание, или то и другое сразу, — и они говорили между собой: «Не такой, как все», думая, что он не слышит или не понимает. Врачи в районной поликлинике давно поставили ему диагноз с длинным непонятным названием, но эти медицинские термины мало что значили: Петя понимал мир иначе — через ощущения, прикосновения, ритмы и повторения. Сложные разговоры часто ускользали от его понимания, но настроение человека он считывал безошибочно — по походке, по дыханию, по тому, как звучит голос.

— Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… — на кухне шумел на плите чайник и стучали чашки о столешницу, что означало: скандал матери с отчимом закончен, можно будет спокойно позавтракать.

В такие дни Надежда обычно была тихая и печальная, но не злая — делала бутерброды с сыром, наливала сладкий чай и иногда даже пыталась улыбнуться, хотя глаза при этом оставались пустыми и усталыми.

— Семнадцать, — сказал Петя, и ритуал завершился.

Петя выдохнул с облегчением — день начался правильно, несмотря на утреннюю ссору за стеной. Он бережно положил раковину обратно на тумбочку, точно на то же место, где она лежала всегда, расправил одеяло, разгладил складки.

Память хранила все важные детали окружающего пространства: на зелёной облупившейся двери продуктового есть царапина внизу, похожая на букву «К», третья ступенька на лестнице скрипит громче остальных, от дома до автобусной остановки нужно пройти мимо трёх тополей, одного фонаря с разбитым плафоном и жёлтой скамейки с облупившейся краской. Когда всё вокруг менялось, эти постоянные величины помогали не потеряться.

Петя сел на край кровати и прислушался к звукам из кухни — было тихо, значит, можно выходить. Он медленно подошёл к двери, обхватил ладонью прохладную ручку и замер на секунду, потому что преодолеть порог комнаты, выйти в коридор, где могли ждать крики или молчание, было усилием. Петя глубоко вдохнул, повернул ручку, чувствуя, как холодный металл скользит под пальцами, и шагнул за порог.

На кухне пахло вчерашним перегаром и утренним кофе. Игорь сидел за столом, подпирая тяжёлую голову рукой, — волосы всклокочены, глаза красные от недосыпа и алкоголя, а Надежда суетилась у плиты, гремя посудой громче, чем требовалось, — так она всегда выражала молчаливый протест.

Петя замер на пороге.

— Доброе утро, — выдавил он, облизывая пересохшие губы.

Надежда обернулась, и её лицо на секунду смягчилось:

— Петенька, садись завтракать, я тебе яичницу сделала.

Игорь фыркнул, не поднимая глаз от чашки с кофе:

— Опять с кетчупом, небось? Как дитя малое.

— Он любит с кетчупом, — голос Надежды стал резким. — И что такого?

— То такого, что ему восемнадцать, не пять.

Петя осторожно сел за стол, стараясь занимать как можно меньше места. Яичница на тарелке выглядела аппетитно — два жёлтых круга в красных кляксах кетчупа, и Петя взял вилку, начав методично отделять желток от белка.

— О господи, даже есть нормально не может! — Игорь залпом допил кофе и с грохотом поставил чашку. — Слушай, Надь, нам деньги нужны.

— Какие ещё деньги? — Надежда повернулась от плиты, вытирая руки о старый фартук с выцветшими подсолнухами.

— Пенсия пацана, — голос отчима стал требовательным. — Ты когда последний раз её получала?

— Это его деньги, Игорь.

— А кто его кормит? Кто крышу над головой обеспечивает? — отчим стукнул кулаком по столу, и тарелка с яичницей подпрыгнула. — Я уже восемь недель без работы! Восемь! Ты понимаешь? Ты знаешь, сколько сейчас за коммуналку набежало?

— Знаю, — Надежда поджала губы, и седая прядь, выбившаяся изнебрежно собранного пучка, делала её старше. — Но его пенсия не для твоей водки.