Меня трясет, но не от возмущения, а от холода. Хотя от возмущения тоже. Так не делают в цивилизованном обществе! Нельзя без спроса брать чужой телефон! Обхватив себя руками, пытаюсь согреться. Я и забыла, что температурный режим в кладовой настроен на хранение продуктов. Тут ощутимо прохладно, чем дольше остаюсь здесь, тем сильнее чувствую, что почки кричат: SOS! Не хватало только простыть или цистит заработать.

Двигаться небезопасно, Кайсынов может меня услышать. Сколько мне тут ещё сидеть?

Он собирается завтракать?

Ему не пора на работу?

Скоро начну чечетку зубами выбивать, и он меня точно услышит!

И что он там ходит? О, Боже! Шаги приближаются. Звучат совсем рядом! В панике оглядываюсь, не понимаю, что он здесь забыл, но в темноте все равно ничего рассмотреть не могу. Двух мизерных точек света наверху холодильников явно недостаточно, чтобы хоть что-то подсветить.

Дверь распахивается, в проеме стоит Кайсынов. Зажмурившись от яркого света, ударившего в глаза, я мечтаю ничего больше не видеть и не слышать. Так стыдно мне в жизни не было!

- Доброе утро, Ирина, - произносит Кайсынов будничным тоном, будто для него привычно заставать помощниц, прячущихся в подсобках и кладовых. Надо у Лены уточнить: с ней такое часто случается? - Вы приготовили слишком много, я предлагаю разделить завтрак, - продолжает вести себя так, будто ничего не случилось. Ещё и к столу приглашает. Если думает, что этим сгладит нелепую ситуацию, в которую я себя загнала, и я перестану чувствовать себя идиоткой, то он сильно ошибается.

- Доброе утро, Сергей Аркадиевич, - здороваюсь взглядом с его ботинками, в глаза смотреть не хватает смелости. Надо как-то объясниться, но все, на что меня хватает, это покинуть кладовую. Свою дурость ничем не объяснишь. Ещё глупее буду выглядеть в его глазах. Измена мужа, развод, теперь ещё это… Мне точно нужен курс психотерапевта!

- Присаживайтесь, Ирина, - возвращаясь к столу, отодвигает для меня стул. Бросаю на него короткий взгляд, ловлю взгляд Кайсынова, в котором - на секунду мне кажется - я вижу улыбку. Сложно понять, когда человека совсем не знаешь. Крайне смущенная и замерзшая, я двигаюсь в сторону Сергея. - Вы замерзли? - хмурится он, замечая, что я дрожу.

- Немного, - отвечаю, чувствуя при этом себя ещё хуже.

- Я сделаю горячий чай, - в голосе появляются жесткие ноты.

- Не нужно, я сама. Вы на работу опоздаете, - уверенная, что правильно поняла причину его изменившегося настроения, сама иду к плите, но Сергей меня останавливает:

- Ирина, сядьте, - добавляет голосу командные ноты. - Начальство не опаздывает, начальство задерживается, слышали? - на его губах появляется легкая улыбка, которая преображает лицо Кайсынова. Он словно становится доступнее.

Включив чайник, он подходит ко мне. Я перестаю дышать. Сергей, как я позволяю себе называть его мысленно, сбрасывает пиджак и совсем неожиданно для меня накидывает мне на плечи, сводя концы на груди. В нос забивается запах его парфюма, по телу пробегают мурашки. Я не понимаю реакцию своего тела.

Мне противно? Неприятно?

Нет.

Тогда что?

Отступаю от Сергея на два шага, присаживаюсь за стол. Мне становится легче и теплее. Несмотря на волнующий меня запах, я плотнее кутаюсь в его пиджак. Сергей как-то резко отворачивается, отходит к плите. Мой телефон вновь начинает играть громкой музыкой. Кайсынов, не стесняясь, бросает взгляд на дисплей. Я вспоминаю, как он ответил на звонок, адресованный мне, надо прояснить этот момент…

- «Любимый». Ответишь?..

Сергей

Соглашаясь принять в дом Ирину, я заранее знал, что для меня это будет проблемой. Может, не представлял степень этой проблемы, но понимал, что просто не будет. Если дикому голодному хищнику положить в клетку кусок свежего мяса и приказать не трогать, он послушается? Вот приблизительно так чувствовал себя я. Разница в том, что Ирина не кусок мяса, а я давно не хищник, готовый сорваться с поводка.

Хотя…

Увидев ее вчера на кухне в одних тонких облегающих лосинах, подчеркивающих ее идеально округлый, аппетитный зад, едва удержал свою звериную суть. Понятно, что я не стал бы на нее набрасываться, усаживать на столешницу и брать так, как диктовало воображение, но очень сложно оставаться равнодушным, когда по стойке смирно встают инстинкты.