Офицер растерянно пересчитывал монеты в своём кошельке, а потом откровенно признался барышне:

- Видимо, у меня не хватит средств, чтобы выкупить весь товар. Я просто хотел убрать этого рыжего таракана от вас…

Я рассмеялась.

- Да, конечно, конечно, не надо! Хотите, я вам что-нибудь подарю за собственное спасение?

Он нахмурился, покачал головой и показал на ближайший к нему бочонок.

- Дайте мне вот это. И это, - потянулся он к бутылке с медовухой.

Злата быстренько выдала ему товар. Офицер расплатился. По-моему, это были его последние монеты.

- Значит, вы Бортников? - спросила я.

Мне показалось, что черты мужчины были чудно знакомы. Но не потому, что он похож на известного артиста.

- Да, барышня, я Николай Бортников.

- Это я запомнила, - произнесла в ответ, а сама всё смотрела и смотрела в его глаза, на его улыбку.

В конце концов Николай забрал бочонок мёда и бутылку медовухи.

- Смотрите там, не перепейтесь! - повела плечиком Авдотья.

- Да ладно тебе, - добродушно дёрнула я её. А подруга моя шепнула мне в ушко:

- Как видно, понравился вам офицер, барышня...

Когда Бортников отошёл на приличное расстояние, я повернулась и ответила ей как есть:

- Очень понравился! - щеки мои заалели. Это вам был не княжич.

- Ну, тогда ждите свою судьбу, барышня. Он правда очень хороший.

После того как мы распродали весь наш товар до последней капельки (а взяли мы с собой совсем немного на всякий случай), я пришла к батюшке, чтобы доложить о своём успехе.

- Так, значит, Полина, едем в Петербург!

- Ну, значит, едем! - я была очень довольна, что выжила без отцовского покровительства. Правда, не знаю, смогла бы я справиться без Лукерьи, Тимофея и всех моих девчонок. - Батюшка, а можно я продолжу жить так же, чтобы и девчонки со мной, и Лукерья, и Тимофей…

Рахманов покачал головой.

- Ох, и рано же ты стала взрослой, Полина. Ох, рано. Я ведь хотел тебя пристроить так, чтоб тебе лучше было.

- Батюшка, - осторожно произнесла я, - но я ведь тоже хочу по любви замуж выйти. Вон как вы маменьку вспоминаете.

Рахманов отвернулся и потёр глаза.

- Эх, смотри, как ты можешь в нужное место ткнуть. Востёр язык, язва! - но злости в его словах не было, только какая-то потаённая грусть.

- Ну а разве я не права, батюшка, - продолжила я разговор, видя, что Рахманов стал уважать меня по-настоящему.

- Ой, Полина, Полина, иди уже к себе, ради Бога!

Кажется, князю хотелось остаться одному, чтобы вспоминать свою Лауру и не показывать своей слабости.

- Что, надоела вам дочь, князь Рахманов? - рассмеялась я совершенно невольно.

Тот внезапно прижал меня к себе и сказал:

-Да как бы ты знала, дочка, как я по тебе скучаю.

Если честно, никто в той моей жизни не обнимал меня с такой любовью: ни мать, ни отец. Даже муж.

Рахманов проронил несколько слезинок на мою макушку, расцеловал в щёки и сказал:

- Ступай, доченька, ты для меня самое золотое зёрнышко. И не потому, что я Лаурушку свою любил, а просто ты показала, что ты самая настоящая Рахманова. Моя дочь!

Ещё раз поцеловав меня в лоб, он махнул рукой. Видимо, действительно хотел побыть один.

Я задержалась в проёме двери:

- Батюшка, а позволишь выйти замуж по велению сердца?

Рахманов упёр руки в бока:

- Полина, не дерзи!

- Ну а что? За Мещерского, что ли, убогого выходить? - зазвенела я смехом, видя, что Рахманов уже не зол, и выбежала прочь. Сейчас меня занимала забота о том, чтобы подготовить свои ульи к зимовке: ведь несколько раз по ночам были заморозки. Кое-какие работы я уже начала, но надо было поторопиться, потому что до Питера ехать было очень долго.

- Как ты думаешь, Полина, не станет ли батюшка сватать тебя там, в Питере? - осторожно спросила меня Лукерья.

Я вдруг вспомнила черты Николая Бортникова, хоть, если честно, и не забывала их ни на минуту, и твёрдо ответила:

Не дамся! Пусть, что хочет батюшка делает, не дамся!

Лукерья перекрестилась и сказала:

- Ну, дай тебе Бог сил, деточка моя. Потому что Ефим Никанорыч очень уж строг.

«Да не так-то уж и очень строг, - подумала я, вспоминая, как он целовал мою макушку. - Как-нибудь справлюсь».

- Лукерья, не переживай, - обняла я её.

- Ну что ж, - перекрестила меня добрая тётушка и ушла в пристройку, где уже не скрываясь, жила с Тимофеем.