Не «доброе утро». Не «можно пить». Не «где Лея». Сразу — что случилось.Алиана улыбнулась. Мягко. Так, чтобы он поверил, даже если сам уже почти не умел.— Ничего. Лея опять уснула у двери.Арсен посмотрел на сестру, потом на жестяную коробку в руке матери.— Чешуйки?— Одна. Маленькая.Он нахмурился.— Сегодня не надо идти.В пять лет он говорил так, как другие мужчины говорили в сорок: коротко, твердо, уже решив за всех.Алиана присела перед ним.— Мы можем не идти, если ты не хочешь.Арсен сразу отвел глаза.Вот оно.Хочет.Так сильно хочет, что готов сам отказаться, пока отказ не прозвучал от нее.— Мирон хотел посмотреть на стеклянных птиц, — сказал он.— А ты?— Мне все равно.— Арсен.Он молчал.Алиана взяла его за руку. На пальцах сына кожа была горячее, чем у обычного ребенка. Всегда. Внутри Арсена жило пламя, которое ему приходилось держать на короткой цепи.— Ты тоже имеешь право хотеть.Он посмотрел на нее исподлобья.— Если я захочу, будет хуже.— Не всегда.— Почти всегда.Алиана почувствовала, как неприятно сжалось горло. Иногда ей казалось, что Карр и Совет все-таки добились своего. Они не забрали детей, не вписали в свои книги, не посадили под надзор, но их тень уже лежала на каждом утре в этом доме.— Сегодня мы пойдем на площадь, — сказала она. — На час. Купим Мирону стеклянную птицу, Лее медовые сухари, тебе…— Ничего не надо.— Тебе новый нож для резьбы по дереву.Арсен дернулся.Совсем немного.— Он дорогой.— Я вчера получила плату за договор мельничихи.— Ты говорила, что эти деньги на крышу.— Крыша подождет.— Она течет.— Зато не плачет по ночам, что ей никогда ничего не покупают.Уголок его губ дрогнул.Почти улыбка. У Арсена это считалось большой победой.Из соседней комнаты раздался сонный голос:— Если крыша начнет плакать, я с ней поговорю. У нас много общего.Мирон появился следом, худой, взъерошенный, с одеялом на плечах, как с мантией королевского советника, которого насильно подняли до завтрака.— Доброе утро, мой несчастный дом, — сказал он. — Мама, Лея опять спала у двери?— Да.— Значит, ночью боялась.Арсен посмотрел на брата резко.— Она не говорила.— Ей не надо говорить. Она сопит по-другому, когда боится.Лея на кровати открыла один глаз.— Я не соплю.— Сопишь.— Сам сопишь.— Я дышу с достоинством.— Ты храпишь как старый кот госпожи Неллы.— У госпожи Неллы нет кота.— Был. Он убежал, потому что ты храпел громче.Мирон возмутился до глубины души и открыл рот для ответа, но Алиана подняла руку.— Завтрак. Умыться. Потом праздник. У нас один час, и я не собираюсь тратить его на спор о достоинстве храпа.Лея мгновенно села.— Мы пойдем?— Пойдем.— На площадь?— На площадь.— А можно кукольный театр?— Если успеем.— А медовые сухари?— Если кое-кто не таскал их во сне.Лея прижала деревянного дракона к груди и сделала такие невинные глаза, что Мирон фыркнул.— У нее лицо преступницы.— У тебя лицо доносчика, — парировала Лея.— Я не доносчик, я свидетель.— Дети, — сказала Алиана.Все трое замолчали.Не потому, что испугались. Потому что знали этот тон. Он означал: мать уже на грани, а завтрак еще не начался.Дом у них был маленький, перекошенный и упрямый, как все, что пережило больше зим, чем могло себе позволить. Две комнаты внизу, чердак, где хранились травы, старые сундуки и бумаги Алианы, крошечная кухня с печью, которую приходилось уговаривать каждое утро. Дом стоял на краю приграничного города Лисса, между лавкой сапожника и мастерской вдовы Берты, чьи пироги могли примирить даже соседей, спорящих из-за забора уже третье поколение.На вывеске у двери аккуратными буквами было написано:«Брачные и наследственные бумаги. Проверка договоров. Помощь женщинам без родовой защиты».Ни имени Моргрейв.Ни слова «леди».Ни намека на драконов.Просто Алиана Морвель.Женщина с тремя детьми, острым пером и репутацией той, кто умеет находить в договорах то, что другие предпочитали не замечать.Пока дети ели овсяную кашу с яблоками, Алиана проверила их одежду.Арсен — темная куртка с высоким воротом, закрывающим шею. На левой ключице у него иногда проступал знак родового огня, похожий на тонкую красную трещину. Сегодня кожа была чистой.Мирон — манжеты плотно застегнуты. У него на запястьях появлялись черные нити, когда рядом кто-то лгал под клятвой. С этим было сложнее. Ложь в Лиссе встречалась чаще, чем свежая рыба в рыбном ряду.Лея — волосы заплетены так, чтобы закрывать виски. Под рукавами тонкие повязки с мазью. В кармане — сухая лаванда. Она помогала, если серебряное пламя начинало собираться под кожей.— Правила, — сказала Алиана, завязывая дочери шарф.Мирон закатил глаза.— Не злиться, не пугаться, не показывать огонь, не спорить с пьяными, не отвечать, если кто-то спросит про отца.— Мирон.— Что? Я кратко.Арсен спокойно добавил:— Держаться рядом. Если толпа — Лея между нами. Если стража — молчать. Если маг — уходим.Алиана посмотрела на старшего сына.— Тебе пять лет.— Ты говоришь это каждый раз, когда я прав.Лея подняла руку.— А если будут медовые сухари?— Тогда покупаем, — сказала Алиана. — Но без пламени.Дочь кивнула серьезно.— Без пламени.Все трое по очереди протянули ей руки. Это был их обычай перед выходом. Алиана коснулась каждого запястья, проверяя температуру, кожу, скрытые знаки. Потом поцеловала каждого в макушку.— Мы просто семья, которая идет на праздник, — сказала она.— Мы и есть семья, — тихо ответил Арсен.Алиана замерла на миг.— Да, мой хороший. Именно так.На улице пахло мокрым деревом, дымом и свежим хлебом. Лисс просыпался шумно: ставни хлопали, торговцы ругались, мальчишки тащили к площади бумажных драконов на палках, женщины в теплых платках несли корзины, из пекарни тянуло корицей. Над крышами висели гирлянды красных и золотых лент — в честь Первого огня, праздника, который в драконьих землях отмечали даже те, кто драконов видел только на монетах и гербах.Для обычных людей это был день ярмарки, сладостей, музыки и гаданий на свечном пламени.Для драконьих родов — день памяти о первом признании наследника.Для Алианы — день, когда лучше было бы запереть детей в погребе и молиться, чтобы никто не заметил, как у Леи серебрятся ресницы.Но Лея шла между братьями, крепко держа их за руки, и смотрела на мир такими сияющими глазами, что Алиана запретила себе жалеть о решении раньше времени.— Смотрите! — Лея подпрыгнула. — Птицы!Над площадью кружили стеклянные птицы. Мастер в синем жилете запускал их из раскрытого ящика: тонкие прозрачные фигурки взмывали вверх, ловили солнце и рассыпали по лицам людей разноцветные блики.Мирон остановился как вкопанный.— Они не настоящие, — сказал он с подозрением.— Конечно, не настоящие, — ответил мастер, услышав его. — Настоящие за три медяка не продаются.— А эти почему летают?— Маленький наговор на крыльях.— Покажите.Мастер засмеялся.— А ты не слишком мал, чтобы проверять чужую работу?Мирон посмотрел на него внимательно.— Вы говорите так, будто боитесь, что я найду ошибку.Улыбка мастера стала не такой уверенной.Алиана положила руку сыну на плечо.— Мирон.— Я вежливо.— Ты вежливо угрожаешь взрослому человеку.— Это лучше, чем невежливо.Мастер, к счастью, оказался не обидчивым. Он выбрал маленькую птицу из зеленоватого стекла и протянул Мирону.— Держи, проверяющий. Только не ломай. У нее характер хуже, чем у моей тещи.Мирон взял птицу обеими руками. Та дрогнула, расправила крылья и села ему на палец. На лице сына мелькнуло такое чистое изумление, что Алиана на секунду увидела в нем обычного ребенка.Не наследника без имени.Не мальчика, который слышит ложь.Просто сына, которому подарили чудо за три медяка.Она заплатила мастеру и отвернулась, чтобы никто не заметил, как дрогнули губы.— Мам, — тихо сказал Арсен рядом.— Что?Он смотрел не на птицу. На другой край площади.Там, возле лавки с тканями, стоял незнакомый мужчина в темно-сером дорожном плаще. Высокий, плечистый, с гладко выбритым лицом и слишком чистыми сапогами для человека, который якобы просто пришел на ярмарку. Он не покупал, не улыбался, не смотрел по сторонам.Он смотрел на Лею.Алиана почувствовала, как праздник вокруг сразу стал чужим.— Дети, ко мне, — сказала она спокойно.Мирон тут же сжал птицу в ладони.Лея послушно шагнула ближе, но не поняла почему.— Мам?— Мы идем за сухарями, — сказала Алиана. — Потом домой.— Но театр…— В другой раз.Лея открыла рот, но Арсен уже взял ее за руку.— Потом, — сказал он сестре. — Мама сказала.Дочь насупилась, но спорить не стала.Алиана повела их через толпу, не ускоряя шаг. Нельзя бежать. Бегут виноватые. Бегут те, кому есть что скрывать.У нее было что скрывать.Значит, бежать нельзя тем более.Серый плащ двинулся следом.Алиана свернула к ряду с пряностями. Запах перца, сушеной кожуры и копченых трав ударил в нос. Мирон тихо чихнул. Лея зажала нос ладошкой.— Мам, сухари в другой стороне.— Я знаю.— Нас кто-то смотрит? — шепнул Арсен.Не «кто-то преследует». Не «тот мужчина». Он спрашивал так, чтобы не напугать Лею.— Возможно.Мирон обернулся.— Не надо, — резко сказала Алиана.— Я просто посмотрю.— Именно это и не надо.— Но если он лжет…— Мирон.Сын сжал губы.Они почти дошли до узкого прохода между лавками, который вел к задним улицам, когда на площади раздался детский крик.Не испуганный. Восторженный.— Огненные змеи!Толпа качнулась в другую сторону.Алиана выругалась про себя.Каждый год на празднике выступали бродячие фокусники. Каждый год она надеялась, что именно в этот раз они уедут в другой город, сломают повозку, потеряют змей, женятся, утонут в собственном самодовольстве — что угодно.Не повезло.Над площадью вспыхнули длинные ленты пламени. Они взвились, скрутились в воздухе, изображая крылатых змей. Люди захлопали. Дети завизжали от восторга.Лея остановилась.Алиана сразу почувствовала перемену.Рука дочери стала горячей.— Лея, не смотри.— Они красивые, — прошептала девочка.— Лея, на меня.Но дочь уже смотрела на огонь.В серебристых глазах отражались пляшущие змеи. На виске, под волосами, проступила первая чешуйка. Потом вторая.Арсен развернулся, закрывая сестру от толпы.— Лея.— Я не буду, — сказала она испуганно. — Мам, я правда не буду.Но страх — худшая вещь для ее дара.Огонь фокусников взвился выше. Один из пылающи