Пять лет спустя Алиана проснулась до рассвета.Не потому, что выспалась. За последние пять лет она вообще плохо помнила, как это — проснуться самой, без тревоги, детского кашля, звона посуды, чужого стука в дверь или внезапного жара, от которого в комнате начинали тлеть занавески.Сегодня было тихо.И именно это насторожило сильнее любого крика.Алиана не открывая глаз прислушалась.За тонкой стеной сопел Арсен. Ровно, глубоко, по-взрослому сдержанно даже во сне. Он всегда так спал: будто не отдыхал, а нес караул и позволял себе только на время закрыть глаза.Чуть дальше Мирон что-то пробормотал в подушку. Наверное, спорил с кем-то во сне. Или с самой подушкой. У Мирона и с подушками были сложные отношения, если те лежали недостаточно удобно.А у самой двери, прямо на старом коврике, свернулась Лея. Опять.Алиана наконец открыла глаза и повернула голову.В слабом сером свете, который просачивался в комнату через неплотные ставни, дочь казалась совсем маленькой. Пять лет почти сравняли детей ростом, но Лея все равно выглядела младше братьев: тонкие запястья, мягкие щеки, светлые пряди, выбившиеся из косы. Спала она в обнимку с деревянным драконом, которого Арсен вырезал ей прошлой зимой, и упрямо поджимала ноги, чтобы уместиться на коврике.— Лея, — тихо позвала Алиана.Девочка не проснулась.Алиана осторожно поднялась с кровати, накинула на плечи шаль и подошла к дочери. Присела рядом, убрала волосы с ее лица.Под пальцами блеснуло серебро.Не украшение.Чешуйка.Маленькая, тонкая, почти прозрачная, у самого виска.Алиана замерла.Потом медленно выдохнула, заставляя себя не паниковать раньше времени. Паника не помогала. Паника только делала руки неловкими, а голос резким. Этому она научилась еще в первую зиму, когда у Арсена поднялась драконья горячка и он едва не сжег кровать вместе с одеялом.Она встала, достала из ящика маленькую жестяную коробку и вернулась к Лее. Внутри лежала мазь с серым корнем, пеплом болотной мяты и каплей ее собственной крови. Старуха Марта, та самая женщина, которая пять лет назад нашла Алиану на снегу у дороги, называла эту мазь «дурью отчаянных матерей».— Не лечит, — ворчала она. — Только прячет. А все, что спрятано, однажды вылезает наружу в самый паршивый день.Марта умерла второй весной, успев научить Алиану принимать роды у козы, торговаться с лекарями, отличать настоящий драконий жар от обычной лихорадки и никогда не верить тем, кто слишком красиво говорит о законе.Последнее Алиана и сама умела.Она коснулась мазью чешуйки у виска Леи. Серебро померкло, будто ушло под кожу.Дочь поморщилась во сне.— Мам, я не брала медовые сухари, — пробормотала она.— Конечно, не брала, — шепнула Алиана. — Они сами убежали тебе в карман.Лея улыбнулась, не просыпаясь.Алиана осторожно подняла ее на руки. За пять лет она привыкла носить детей даже тогда, когда силы заканчивались еще вчера. Переложила дочь на свою кровать, накрыла одеялом и только потом позволила себе прислониться лбом к стене.Сегодня был праздник Первого огня.Худший день для чешуек.Худший день для детских вспышек.Худший день для города, где каждый торговец, каждая соседка и каждый пьяный мастер считал своим долгом смотреть на чужих детей внимательнее, чем на собственный кошелек.Алиана могла бы не идти.Могла бы закрыть ставни, сказать детям, что праздник отменили, испечь им лепешки с яблоками и весь день делать вид, будто им ничего не запрещено.Но Арсену уже было пять. Мирону и Лее тоже почти пять, хоть родились они с разницей в несколько ударов сердца. Они видели, как другие дети бегают по площади с бумажными драконами, слушали музыку, чувствовали запах жареных орехов и медового теста. Они не спрашивали прямо, потому что слишком рано научились не просить лишнего.Вот это и убивало сильнее всего.Дети, которые знают, что их желания могут быть опасны, перестают быть детьми слишком быстро.— Мам?Алиана обернулась.В дверном проеме стоял Арсен. В длинной ночной рубашке, босой, волосы взъерошены, глаза настороженные.— Что случилось?Не «доброе утро». Не «можно пить». Не «где Лея». Сразу — что случилось.Алиана улыбнулась. Мягко. Так, чтобы он поверил, даже если сам уже почти не умел.— Ничего. Лея опять уснула у двери.Арсен посмотрел на сестру, потом на жестяную коробку в руке матери.— Чешуйки?— Одна. Маленькая.Он нахмурился.— Сегодня не надо идти.В пять лет он говорил так, как другие мужчины говорили в сорок: коротко, твердо, уже решив за всех.Алиана присела перед ним.— Мы можем не идти, если ты не хочешь.Арсен сразу отвел глаза.Вот оно.Хочет.Так сильно хочет, что готов сам отказаться, пока отказ не прозвучал от нее.— Мирон хотел посмотреть на стеклянных птиц, — сказал он.— А ты?— Мне все равно.— Арсен.Он молчал.Алиана взяла его за руку. На пальцах сына кожа была горячее, чем у обычного ребенка. Всегда. Внутри Арсена жило пламя, которое ему приходилось держать на короткой цепи.— Ты тоже имеешь право хотеть.Он посмотрел на нее исподлобья.— Если я захочу, будет хуже.— Не всегда.— Почти всегда.Алиана почувствовала, как неприятно сжалось горло. Иногда ей казалось, что Карр и Совет все-таки добились своего. Они не забрали детей, не вписали в свои книги, не посадили под надзор, но их тень уже лежала на каждом утре в этом доме.— Сегодня мы пойдем на площадь, — сказала она. — На час. Купим Мирону стеклянную птицу, Лее медовые сухари, тебе…— Ничего не надо.— Тебе новый нож для резьбы по дереву.Арсен дернулся.Совсем немного.— Он дорогой.— Я вчера получила плату за договор мельничихи.— Ты говорила, что эти деньги на крышу.— Крыша подождет.— Она течет.— Зато не плачет по ночам, что ей никогда ничего не покупают.Уголок его губ дрогнул.Почти улыбка. У Арсена это считалось большой победой.Из соседней комнаты раздался сонный голос:— Если крыша начнет плакать, я с ней поговорю. У нас много общего.Мирон появился следом, худой, взъерошенный, с одеялом на плечах, как с мантией королевского советника, которого насильно подняли до завтрака.— Доброе утро, мой несчастный дом, — сказал он. — Мама, Лея опять спала у двери?— Да.— Значит, ночью боялась.Арсен посмотрел на брата резко.— Она не говорила.— Ей не надо говорить. Она сопит по-другому, когда боится.Лея на кровати открыла один глаз.— Я не соплю.— Сопишь.— Сам сопишь.— Я дышу с достоинством.— Ты храпишь как старый кот госпожи Неллы.— У госпожи Неллы нет кота.— Был. Он убежал, потому что ты храпел громче.Мирон возмутился до глубины души и открыл рот для ответа, но Алиана подняла руку.— Завтрак. Умыться. Потом праздник. У нас один час, и я не собираюсь тратить его на спор о достоинстве храпа.Лея мгновенно села.— Мы пойдем?— Пойдем.— На площадь?— На площадь.— А можно кукольный театр?— Если успеем.— А медовые сухари?— Если кое-кто не таскал их во сне.Лея прижала деревянного дракона к груди и сделала такие невинные глаза, что Мирон фыркнул.— У нее лицо преступницы.— У тебя лицо доносчика, — парировала Лея.— Я не доносчик, я свидетель.— Дети, — сказала Алиана.Все трое замолчали.Не потому, что испугались. Потому что знали этот тон. Он означал: мать уже на грани, а завтрак еще не начался.Дом у них был маленький, перекошенный и упрямый, как все, что пережило больше зим, чем могло себе позволить. Две комнаты внизу, чердак, где хранились травы, старые сундуки и бумаги Алианы, крошечная кухня с печью, которую приходилось уговаривать каждое утро. Дом стоял на краю приграничного города Лисса, между лавкой сапожника и мастерской вдовы Берты, чьи пироги могли примирить даже соседей, спорящих из-за забора уже третье поколение.На вывеске у двери аккуратными буквами было написано:«Брачные и наследственные бумаги. Проверка договоров. Помощь женщинам без родовой защиты».Ни имени Моргрейв.Ни слова «леди».Ни намека на драконов.Просто Алиана Морвель.Женщина с тремя детьми, острым пером и репутацией той, кто умеет находить в договорах то, что другие предпочитали не замечать.Пока дети ели овсяную кашу с яблоками, Алиана проверила их одежду.Арсен — темная куртка с высоким воротом, закрывающим шею. На левой ключице у него иногда проступал знак родового огня, похожий на тонкую красную трещину. Сегодня кожа была чистой.Мирон — манжеты плотно застегнуты. У него на запястьях появлялись черные нити, когда рядом кто-то лгал под клятвой. С этим было сложнее. Ложь в Лиссе встречалась чаще, чем свежая рыба в рыбном ряду.Лея — волосы заплетены так, чтобы закрывать виски. Под рукавами тонкие повязки с мазью. В кармане — сухая лаванда. Она помогала, если серебряное пламя начинало собираться под кожей.— Правила, — сказала Алиана, завязывая дочери шарф.Мирон закатил глаза.— Не злиться, не пугаться, не показывать огонь, не спорить с пьяными, не отвечать, если кто-то спросит про отца.— Мирон.— Что? Я кратко.Арсен спокойно добавил:— Держаться рядом. Если толпа — Лея между нами. Если стража — молчать. Если маг — уходим.Алиана посмотрела на старшего сына.— Тебе пять лет.— Ты говоришь это каждый раз, когда я прав.Лея подняла руку.— А если будут медовые сухари?— Тогда покупаем, — сказала Алиана. — Но без пламени.Дочь кивнула серьезно.— Без пламени.Все