Не настоящие проходы, а изображения тайных комнат, всплывающие в камне. Галерея с портретами. Комната имен. Оранжерея с черными розами. Зеркальная часовня. Подвал, где когда-то держали детей без имен. Старый сад Нореи. Лекарская Астрид. Пустая колыбель ребенка Марисы.

Элиана почувствовала, что это момент.

Не после.

Не когда суд позволит.

Сейчас.

Она подняла ключи.

— Черное Крыло, — сказала она. — Открой тайные комнаты.

Моргарт резко закричал:

— Нет!

Но дом уже слышал хозяйку.

Элиана шагнула в центр круга.

— Открой все, чем вас пугали. Все, что прятали за словами «ради рода». Все комнаты, где женщины давали клятвы под страхом. Все двери, где дети плакали без свидетелей. Все архивы, где договоры меняли ночью. Все зеркала, через которые входили чужие. Открой.

Ключи в ее руке взлетели.

Огонь ударил в потолок.

И Черное Крыло распахнулось.

В зале закричали.

На стенах, в огне, в воздухе появились десятки изображений. Не видений для одной Элианы. Для всех.

Моргарт, молодой, закрывает Иларию в комнате и говорит маленькому Рейнару, что мать опасна.

Моргарт, уже старше, подписывает соглашение с отцом Элианы и произносит: «Последняя хранительница пригодится, когда дом начнет гнить».

Селеста, получая от него письмо: «Новая жена войдет через страх детей. Старую выведем до полной печати».

Старейшины, меняющие страницы брачного договора.

Женщины, которых выводят из покоев.

Дети, которых заставляют повторять, что им страшно рядом с матерями.

Белые цветы у галереи Аделии.

Черные розы, посаженные на клятвах.

Мирра Сольвейн, надевающая кольцо и говорящая: «Дом любит того, кто умеет отражать его желание».

Все.

Сразу.

Селеста закричала:

— Ложь!

Огонь повернулся к ней.

— Ложь! — повторила она, но голос уже дрожал.

Рейнар стоял неподвижно, глядя на Моргарта в видении, державшего его детское плечо.

Потом повернулся к настоящему Моргарту.

— Ты сказал мне, она хотела убить меня.

Старейшина молчал.

— Ты держал меня, пока ее запирали.

Молчание.

— Ты сделал из моего страха замок.

Моргарт наконец ответил:

— Я сохранил тебе жизнь.

— Нет. Ты украл у меня мать.

Огонь в круге взметнулся золотым.

Рейнар не ударил.

Не бросился.

Не сжег.

Он стоял, держа Теона за руку, и это удержание было сильнее пламени.

Моргарт это увидел.

И понял, что проигрывает.

Тогда Селеста сделала последний ход.

Она бросилась к Мире.

Быстро, резко, не как утонченная леди, а как хищник. Ее окровавленная ладонь вспыхнула зеркальным светом. Если бы она коснулась девочки, могла бы снова привязать страх, открыть дверь, обвинить Элиану в том, что не защитила.

Но Мира не отступила за Элиану.

Она шагнула к Теону.

А Теон поднял перевязанную руку и крикнул:

— Нет!

Детский голос ударил по кругу.

Рейнар встал между Селестой и детьми, но не огнем первым.

Он просто закрыл собой путь.

Элиана подняла ключ с закрытым глазом.

— Черное Крыло, открой ее отражение.

Селеста застыла.

Зеркала на стенах, закрытые тканью, сами раскрылись. Но отражали уже не зал.

Они показали ее.

Настоящую.

Селеста перед зеркалом в ночь приезда. Ее голос: «Я не стану второй. Я стану единственной».

Селеста с Моргартом: «Дети — самый мягкий путь».

Селеста у постели Миры через сон: «Если любишь, открой».

Селеста в оранжерее: «Мальчик проще, но девочка важнее».

Селеста с кровью на ладони: «Дом получит совет? Нет. Дом получу я».

Зал молчал.

Селеста стояла в круге, больше не белая. Все ее платье отражало трещины, словно ткань стала зеркалом.

— Да, — сказала она вдруг.

Элиана почувствовала, как воздух изменился.

Селеста улыбнулась.

— Да. Я хотела дом. Хотела силу. Хотела не быть очередной красивой женщиной, которую драконьи роды используют для союза и запирают в гостевом крыле. Хотела взять то, что ваши хранительницы веками теряли, потому что были слишком заняты любовью, детьми и жалкими моральными выборами.

Эстара произнесла ледяным голосом:

— Вы признаете воздействие на наследников?

— Я признаю ум. Они были дверями. Она тоже дверь. — Селеста указала на Элиану. — Все женщины в таких домах двери. Разница только в том, кто держит ключ.

— Нет, — сказала Элиана. — Разница в том, кто решает, открываться ли.

Селеста рассмеялась.

— И ты думаешь, решила сама? Дом позвал тебя, дети держатся за тебя, муж смотрит на тебя так, будто наконец нашел совесть. Ты вся из чужих нужд, Элиана.

Слова ударили точно.